Отказать Пигмалиону - Наталия Миронина

Варвара Сергеевна посмотрела на себя в зеркало. Любимые бирюзовые сережки с массивными лапками совсем не подходили к ее вечернему наряду. «Ну и пусть! – подумала она, придирчиво оглядывая черное платье, отделанное кружевом, и короткую бархатную накидку. – Все-таки Юра – мой сын. Со вкусом у него все в порядке. Не каждый мужчина выберет такой наряд». До выхода из дома оставалось еще полчаса, и она села напротив зеркала. Сидеть в прихожей, в нарядном платье, с подкрашенными глазами и губами, было очень странно. Но оцепенение, которое напало на нее, как только она опустилась в кресло, было уютным. Варвара Сергеевна сидела и разглядывала себя. Морщины на лице, вялый подбородок и полноватые руки. Больше всего от времени пострадали они. Пальцы слегка опухшие в суставах, синие вены, дряблая кожа. Как ни странно, ситуацию спасали многочисленные кольца. Большие, яркие, они отвлекали внимание и делали руку частью живописного полотна – так на старых картинах изображают руки богатых голландских горожанок. Варвара Сергеевна рассмотрела свои седые волосы, скрученные в тугую «химию», и принялась считать, сколько же лет прошло с того момента, как ее муж Алексей Владимирович нетвердой рукой поставил свой портфель вот у этого самого зеркала и объявил о своем увольнении.

Почти десять лет. Для нее, судя по рукам, это срок немалый. Для ее детей – это срок огромный, в который уместились и трагедия, и комедия, и фарс, и даже сцены производственной драмы. Для ее детей, включая дочь Аню, которая, на удивление всем, самозабвенно погрузилась в выматывающую душу ветеринарную благотворительность, это десятилетие было временем приобретений и потерь. Как водится, судьба ревниво следила за тем, чтобы и того, и другого было поровну. «Исходя из этого, можно сделать вывод, что мы все одинаковы, коль скоро всем отмеряется всего поровну. – Варвара Сергеевна усмехнулась, и в зеркале отразились ее морщинки. – Но одних мы любим больше, других меньше». Она вздохнула, потому что давно пришла к выводу, что родительский выбор – это преступный выбор, а самое тяжелое быть третейским судьей в конфликте между собственными детьми. «Не с того мы начинаем воспитывать детей, не с того. Мы забываем им объяснить, что семья с ее ворчливыми стариками, капризными сестрами, завистливыми братьями – это единое целое, неразделимое, нерушимое, не распадающееся на части ни при каких условиях. Чего проще это сделать, так нет – мы одного хвалим, другого ругаем, мы их стреножим собственными амбициями, подталкивая к соревнованиям и разделяем собственным нетерпением. Покойный Алексей все это отлично понимал и повторял, что тот, кто в детстве слышит замечания, вырастает злым, тот, кто слышит похвалу, вырастает добрым. Это и я сейчас понимаю. Только так поздно. Мне казалось, что в их той жизни и особый опыт-то не нужен – все расписано, разделено, приготовлено. Но не те характеры у моих детей. Был бы Алексей жив – было бы с кем им советоваться. Как же мне на хватало все это время мужа», – Варвара Сергеевна посмотрела на большой портрет, который Вадим почему-то повесил в прихожей.

– Ты с ума сошел, в комнате надо, – говорили все, но сын никого не слушал. Только однажды сказал матери:

– Мне больше нравится, когда он здесь висит. Вроде как встречает.

Варвара Сергеевна охнула про себя – молчаливый и хмурый сын был сентиментален и тосковал по отцу. А она, занятая своим горем и младшим сыном, даже не обратила на это внимания. Она вообще держала эту дурацкую дистанцию, которая объяснялась в большей степени душевной ленью. Только спустя годы она честно призналась себе в этом. Чтобы приблизиться к старшему сыну, недостаточно было болтать о пустяках и контролировать его жизнь, необходимо было научиться молчать с ним, подстраиваться под его настроения, а самое главное, понять, что он имеет право быть другим, нежели младший. Сын ушел из дома в свою семью, а она если и не вздохнула с облегчением, то устало выдохнула.