На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

Я представила, что после еды, когда уже надо будет наконец идти на посадку в самолет, мне придется срочно искать туалет.

– Ты ешь одна. Я не буду.

– Тогда я тоже не буду!

Но перед посадкой для профилактики я все-таки посетила это укромное местечко. Наверное, благодаря голодухе со мной ничего плохого не случилось, но неожиданно для себя в мусорном баке я заметила прекрасно упакованный подарок Мари. Ах, хулиганка Ленка! Как это она изловчилась отправить его туда.

Не обращая внимания на удивленные взгляды пассажирок, я вытащила пакет и запрятала его к себе в сумку. Кто его знает, может, еще пожалеет, что выкинула?

В самолете мы спали. Из-за того, что вылет задержался, вечер мгновенно превратился в ночь, а с учетом разницы поясов – и в раннее утро. Мы летели навстречу рассвету. Над крылом самолета (Валерий поморщился и поправил бы – над «плоскостью») черное ночное небо незаметно становилось сначала темно-серым, а потом – серо-розовым. Ко времени же нашего снижения огромное яркое зарево пылало перед нами. В его огне блестела металлическая обшивка корпуса самолета, подрагивали в потоках воздуха плоскости, зигзагами стекали по стеклам иллюминатора капли воды, и мне, отчего-то до слез умиленной этой картиной, наш самолет стал казаться живым организмом, чем-то вроде библейского кита, хранившего людей в своем чреве.

Лена тоже проснулась.

– Скоро спускаемся! – сказала я.

– Вижу! – Она прильнула ко мне, сидящей у окна, и тоже стала смотреть в иллюминатор. – Танька, красиво!

Я ухмыльнулась. ОН говорил, что слово «красивый» требует уточнений. Некрасивая женщина – этим все сказано. А красивая – требуется уточнить, в чем именно.

– Чего ты ухмыляешься? – спросила Лена.

– Придумала рассказ, – сказала я. – Начало такое: «Когда я приехала с одним человеком в Париж, шел дождь…»

– Неинтересно, – фыркнула Лена. – Вот если бы так начала: «В Париже я убила одного человека». Сразу – динамика.

– Я подумаю, – сказала я.

– Танька, а ты в самолете ела? – вдруг спросила Ленка. Она заснула раньше меня и категорически отказалась просыпаться, когда разносили еду.

– Я же тебя будила!

– Я не о том, – Ленка смотрела на меня, и в глазах у нее явно прослеживалась глубокая мысль. – Я спрашиваю: ты ела?

– Ела. Завтрак был вкусный. Давали вино.

– Слушай, Танька, а ведь тебя не рвало.

Она была права. Меня не рвало, и больше того, я как-то забыла о том, что меня должно было рвать.

– Что бы это значило? – не унималась Лена. – Может, у тебя там все само собой рассосалось?

Я подумала, что, хотя это во многом облегчило бы мою жизнь, мне было бы жаль, что тест, по-видимому, дал осечку.

Мы быстро снизились. Самолет, сильно тормозя, побежал по взлетно-посадочной полосе. Сонные пассажиры вяло похлопали. Знакомые буквы на здании аэропорта вернули нас в привычную языковую среду. Я подняла голову и посмотрела в небо. Оно перестало быть ярко-розовым. Оно также не пахло больше морем, не было свежим и влажным. Московское бледно-серое, низкое, с тучками, оно довольно мрачно сгустилось над аэропортом. Но я посмотрела на него спокойно и без предубеждения.

Лену встречали сразу две женщины – мама и тетя (та самая близкая родственница с Машиной стороны). Они ждали парижских новостей.

– Увидимся на работе! – кивнула я Ленке и двинулась к выходу. Она меня не услышала, но, когда, все-таки освободившись от объятий своей родни, поискала меня глазами, я в полном одиночестве уже направлялась к остановке автобуса. Уже в дороге, вспоминая этот эпизод, я сообразила, что Валерия в аэропорту в толпе встречающих не было.