Тем, кто не любит - Ирина Степановская

– Пива хочешь? – спросил он Кружкова.

– Нет.

– Ах да, понимаю, что кощунствую, – сказал аспирант. – Может, я чего-то прослушал или не понял, но Нирыбанимясо, по-моему, не сказал, отчего она умерла. И что теперь будет с лабораторией? Ты, может, знаешь?

– Кто умер? – Женя сначала подумал, что, наверное, умерла Наташина мать, но сердце его почему-то так странно болезненно заныло.

– Да ты что, свалился с луны? – аспирант смотрел с недоверием. – Неужели не слышал? Где же ты был?

– Да что случилось-то? – Обмирая, уставился на аспиранта Женя. Он все надеялся, что как-нибудь окажется, что что-то случилось с кем-то другим. Не с ней.

– Ну, час назад примерно заявился сюда Нирыбанимясо, – неуверенно начал аспирант. – Все собрались, он объявил, что доктор медицинских наук Наталья Нечаева была светлым лучом современной иммунологии и что мировая наука с ее уходом понесла безвременную утрату… – Женя смотрел на него, не отводя глаз, и не мог поверить.

– …Сказал, что гражданской панихиды по желанию родственников не будет. – Аспирант поставил свою бутылку и на всякий случай отодвинулся от Жени. – Я думал, что ты, как человек приближенный, наоборот, знаешь подробности. Ведь ты все время вертишься где-то там…

– Кто тебе сказал, что Наталья Васильевна умерла? – вдруг хрипло спросил Кружков.

– Ты что, того? – Аспирант покрутил пальцем. Все ведь слышали.

– Ты не врешь?

– Точно, того. – Аспирант выкинул бутылку в корзину для бумаг и вышел из лаборатории.

– Подожди! – кинулся за ним Женя. – Ты сказал, отчего она умерла?

– Да в том-то и дело, что ничего я не сказал, – уже в коридоре, осторожно оглянувшись, прошипел аспирант. – Я тебе и говорю, что в этом есть что-то подозрительное. – Он наклонился к самому Жениному уху: – Уж не муж ли ее того… Нирыбанимясо сказал: «В результате несчастного случая…» А что это может быть за случай такой? Если бы под машину попала, никто бы, наверное, скрывать не стал…

Женя вошел назад в лабораторию, сел там, встал, почувствовал, что сейчас может сделать что-нибудь непредсказуемое, и вылетел из лаборатории на лестницу. Неизвестно, чем мог бы закончиться этот бег, если бы в этот момент снизу вверх не поднимался пешком Нирыбанимясо.

– Идем ко мне, – коротко сказал он, и Женя, готовый сейчас послать всякого, кротко за ним пошел.

Нирыбанимясо беседовал с Женей почти три часа. Потом чуть не за руку отвел его к Льву Андреевичу Мытелю, который тихо сидел, запершись в своем кабинете.

– Загрузите этого молодого человека работой под самую завязку! – сказал Мытелю Нирыбанимясо, и Лев Андреевич понял, что такое обращение к нему означает его возможный возврат в заведующие лабораторией. И, несмотря на очень печальный внешний вид, Лев Андреевич не мог скрыть удовольствия в глазах от понимания того задания, которым осчастливил его Нирыбанимясо.

– Конечно, конечно! Верный ученик! Я понимаю, – сказал он и, добавив еще несколько приятных слов, не расставался с Женей до тех пор, пока Нирыбанимясо не ушел восвояси. Следом за ним и Мытель пустился домой. И тогда Женя открыл своим ключом кабинет Натальи Васильевны и, как щенок, зарылся носом в бумаги, которые еще, казалось, хранили следы ее рук, ее запахи, ее шаль и ее слова, и заплакал.

Буквально через месяц лаборатория изменилась неузнаваемо. Кое-кто из аспирантов уже обретался возле посольства Канады, двое подали документы в Австралию, а большинство докторов разбежались по Москве в поисках других хлебных мест, интуицией чувствуя запах тления и распада. И только один Женя с неистовством спартаковского фаната с утра до вечера продолжал сидеть в бывшем кабинете Натальи Васильевны, перелопачивая ее бумаги, в сотый раз перечитывая записи, небрежно смахивая пыль с черного стола.

В один из таких дней в этот кабинет и зашел Лев Андреевич Мытель.

– Женя, решено твою тему закрыть. А в этой комнате, чтоб никому не было обидно, сделаем еще одну лабораторию.

– Кем это решено?

– У нас теперь демократия – общим собранием.

– Но почему?

– Женя, где денег взять? – Тон у Льва Андреевича был только что не отеческий. – На старых запасах долго не проживешь! Разрабатывать направление, в котором ты работаешь, могла позволить себе только Наталья Васильевна. А мы не корифеи, не гении, не миллионеры, мы жалкие труженики, нам нужно есть, пить, выживать.

– Я тему не оставлю.

– В Америку поезжай, там тебя с распростертыми объятиями ждут. Там и будешь давать указания, чем тебе хочется заниматься.

Женя понимал, куда клонит Мытель. Гораздо проще и спокойнее было жить как все, работать как все.

– Нирыбанимясо сказал вам, что я буду заниматься темой Натальи Васильевны.

– А кто такой Нирыбанимясо? – Лев Андреевич уставился на Женю сквозь очки. – Вот сыворотки в лаборатории кончатся, ты будешь их заказывать? На какие шиши? Мы на хозрасчете, больные тают, денег нет. Наталья Васильевна добивалась результатов, но теперь ее нет. Вот чтобы с голоду не помереть, с завтрашнего утра будешь работать как все.

– В Америку я сейчас не поеду, – рассудительно сказал Женя Мытелю, – а вот к Нирыбенимясу схожу.

– Если хочешь остаться в лаборатории, я тебе не советую! – процедил Лев Андреевич и вышел. У Жени возникло чувство, что его, как собаку, прогоняют из дома. Из того самого дома, где собака прежде жила со своим божеством. Теперь хозяина в доме не было, и никому не нужная четвероногая тварь должна была стать бездомным и неприкаянным существом.

Женя снял со стены свою любимую фотографию в рамке, на которой Наталья Васильевна была после какой-то конференции в числе своих коллег, единственную фотографию, где они были вместе, правда, он стоял далеко в стороне, и спустился с ней в обнимку на первый этаж. Он знал, что в лаборатории есть еще один человек, который тоже любил ее.

Женя изредка видел Нирыбунимясо в коридоре, и старик приветливо издалека кивал ему пару раз. Лабораторные сплетники говорили, что Нирыбанимясо от старости выжил из ума, и что зря ему Наталья Васильевна поручала распоряжаться деньгами и вести бухгалтерию. Однако Нирыбанимясо до сих пор денежные дела никому не передавал. Женя немного его побаивался. Но другого выхода не было, и он постучал. Нирыбанимясо укладывал что-то в старенький, видавший виды портфель. Он собирался домой. Увидев Женю, приветливо улыбнулся. Узнал.

– Что это у тебя? Фотография? И я на ней есть? Есть. Как же я даже не помню, когда это было. Склероз, однако, – он взял реликвию из Жениных рук. – Ну, садись! – Он придвинул стул поближе к своему столу. Женя сел. – Выкладывай, зачем ты пришел? Зачем беспокоишь меня в столь поздний час? – Старику, видимо, нравилось еще разыгрывать грозное чудовище. Как когда-то на больших ученых советах, он по старой привычке хмурил кустистые брови, но сам же отлично понимал, что хмурить их было уже не перед кем. Корифеи ушли в мир иной, младшие товарищи разбежались. «И я засиделся», – думал он.