Вокзал Виктория - Анна Берсенева

– Чем же они лучше? – невесело усмехнулась Полина.

– Мальчики к войне рождаются, а девочки к миру. Как назовете?

– Не знаю.

– Ну, ложитесь на каталку. В палату поедете. А завтра утром и прокесарим.

Больничный коридор был похож на вокзал, выглядел таким же чужим и унылым. Ощущение вокзальной неприкаянности не оставляло Полину все время, пока санитар вез ее на каталке. И в палате оно не прошло, и ночью, когда она с трудом поднялась, чтобы сходить в туалет… Вся ее жизнь сделалась такой бесприютной, вот именно вокзальной, что никаких других аналогий ей в голову не приходило.

«Вокзал Виктория, – вдруг вспомнила она. – Если откуда-нибудь возвращаешься, то выходишь из поезда и идешь пешком, и через пятнадцать минут ты дома».

Это воспоминание пришло так некстати, что, стоя в туалете возле тусклого окна, Полина чуть не завыла, как бездомная собака. Но сразу вслед за этим воспоминанием пришло другое – взлетающая бровь, небесная ласточка…

«Викторией назову, – подумала она. – Решительное имя. Победное. Ему понравилось бы».

От этой мысли ей стало как-то спокойнее. Ощущение было непонятное – имя Виктория никакого спокойствия в себе не содержало. Но Полине показалось, что это неожиданно и беспричинно пришедшее ей в голову имя связывает ее с Робертом. Пусть призрачно связывает, но что теперь не призрачно в ее жизни? Только брови-ласточки в воспоминаниях.

О том, что врач не ошибся и у нее родилась дочь, Полина узнала от Неволина. Когда она пришла в себя после наркоза, он сидел у нее в палате. В отдельной палате, которую ей отвели в переполненном роддоме.

– Поздравляю с дочерью, – сказал Неволин, увидев, что Полина открыла глаза. – Как назвать?

– Виктория, – машинально ответила Полина.

Только потом она поняла, как странно прозвучал его вопрос. Не «как назовешь», а «как назвать», как будто само собой разумелось, что называть будет не она.

Уже в то утро все было решено. Но в то утро голова у нее соображала слабо. А Неволин был слишком взволнован, чтобы следить за своей речью.

Полина заметила его волнение и подумала было, что оно связано с событием, произошедшим в ее жизни. Но уже со следующей его фразой все переменилось. Жизнь ее переменилась – в очередной раз.

– Война, Полина, – сказал Неволин.

– Где? – не поняла она.

Война шла уже так давно, что стала для нее привычной.

– У нас. С Гитлером твоим война, – мрачно бросил он.

– Ты думай, что говоришь, – еле шевеля не отошедшим еще от наркоза языком, сказала Полина. – Он ваш, а не мой.

– Все равно теперь. Сегодня утром немцы перешли границу СССР. Минск бомбят.

Он говорил сурово, резко, как никогда прежде. И лицо его переменилось совершенно. Никогда Полина не видела на этом лице выражения такой сосредоточенности, целенаправленности и еще чего-то, для чего она не находила иного названия, кроме горестности.

И вдруг – от взгляда на переменившееся лицо Неволина, что ли? да нет, совсем от другого! – она почувствовала, что и у нее внутри поднимается что-то совсем новое, незнакомое.

Это была ярость – чувство такое ясное, что ошибиться в нем было невозможно.

«Да что же это такое? – задыхаясь от этой всевластной ярости, подумала она. – Что же он меня по свету гоняет?! Хватит! Пропади он пропадом, черт проклятый!»

Да, именно эти слова пришли ей в голову. Все, что составляло, как ей всегда казалось, ее взбалмошную, ветреную натуру, вдруг слетело, как ничего не значащая шелуха, а то, что осталось, что держалось в ней крепко, намертво – оказалось вот таким простым, простонародным, будто из сказок Пушкина выписанным: «Пропади он пропадом, черт проклятый!»

Гитлер, которого она видела вблизи лишь несколько раз, предстал в ее сознании отчетливо, как будто соткался из тьмы, и ярость, которую она испытала, неожиданно оказалась самой большой яростью, какую она вообще испытывала в жизни. Она вскипела в ней, эта ярость, поднялась, как волна. Это было так странно!.. Ничего подобного Полина не испытывала, когда Гитлер вошел в Польшу, да что там в Польшу, даже во Францию. Тогда ей было страшно, и только. А теперь вот…

– Что же мы будем делать? – спросила она.

– Ну, что? – пожал плечами Неволин. – Ты в себя сначала приди, оклемайся. Потом решим.

– А где ребенок?

Из-за ошеломляющего известия о войне она чуть не забыла о том, что произошло какой-нибудь час назад!

– С ним все в порядке, – ответил Неволин.

Полина насторожилась. Как-то слишком уж быстро он это проговорил.

– А ты откуда знаешь? – с подозрением спросила она.

– А почему мне не знать?

– Ты, может, вообще отцом здесь представился?

– Никем я не представился, – хмыкнул Неволин. – Кто б тут меня спрашивать стал.

От самодовольства, мелькнувшего в его голосе, Полине стало противно. Схлынула волна ярости, и сразу обнажился песок, и унылый мусор на этом песке обыденности обнажился тоже.

Наверное, выражение брезгливости проявилось на ее лице более явственно, чем она хотела.

– Отдыхай. – Неволин встал, коснулся ее плеча. Она дернула плечом, отстраняясь. – Тебе сейчас главное восстановиться. Все у тебя впереди, Полина.

И, не дожидаясь естественного вопроса, что же такое предстоит ей впереди, он вышел из палаты.

Полина осталась одна. Сознание ее еще плыло, к тому же боль внизу живота сделалась ощутимой. Слова Неволина о том, что все у нее впереди, казались ей зловещими, но сейчас она не находила в себе сил вдумываться в них. Даже на то, чтобы попросить, потребовать принести ей ребенка, сил у нее не было тоже.

«Их правда нет… – закрыв глаза, подумала она. – Нет сил, ушли. И откуда же мне их брать теперь? Не знаю».