Любовник богини - Елена Арсеньева

Варенька вздрогнула, запнулась, несколько капель молокавыплеснулось через край… до нее долетел испуганный шепот отца, короткий вздохВасилия… и в то же мгновение она поняла, что это не взор дьявола или ракшаса:это смотрит на нее Нараян. Верно, угасающее солнце придало его глазам такойстрашный, нечеловеческий блеск. Но сердце все еще сжималось в испуге, иВаренька успокоила его тем, что прилежно исполнила прежде неведомый ей, ноотчего-то хорошо известный завершающий обряд: поставив чашу с молоком у ногВасилия, она обмыла их и обтерла своими распущенными волосами, а потом вдруг,неожиданно для себя, приникла к ним губами. Счастье, затопившее ее сердце вэтот миг, было почти нестерпимо…

Василий вздрогнул, подхватил ее, прижал к себе, поцеловал —бережно, словно священнодействуя.

— О боги, чьи чудесны деяния! — послышался голос. — Дасвершится ваша воля над этими людьми!

Едва ответив на поцелуй — так дрожали от близкихвосторженных слез губы, — Варенька испуганно оглянулась. Почему-то показалось,что, поднимаясь, она толкнула какого-то человека, — но за спиной никого небыло, полянка просматривалась до самых джунглей. И все-таки Варю не оставлялоощущение, что вокруг толпится народ.

Она явственно слышала шуршанье одежд, шелест шагов, всплескисмеха, неразборчивый шепот — как бывает в церкви, когда толпа гостей,собравшихся присутствовать на венчании, слышит последнее «Аминь!» священника и,не осмеливаясь нарушить тишину храма, шепотом поздравляет молодых, теснясь кним поближе, чтобы выразить свою радость и умиление взглядом, прикосновениемили чуть слышным словом привета.

Варенька слабо улыбнулась, благодаря, потом ликующее:«Горько!» — коснулось ее слуха, и не успела она удивиться, что в церкви кричат«Горько!», как губы Василия вновь завладели ее губами.

— Слажено! — торжествующе выкрикнул Бушуев, хлопая по плечамобоих «дружек», однако если Реджинальда от этого резко качнуло, то Нараян,казалось, даже и не заметил увесистого удара.

— Чего пялишься? — счастливо захохотал Бушуев, пьяный безвина от одного только облегчения, что столь удачно пристроил своенравную дочку.— Заведи себе такую же красавицу и целуйся сколько хошь, а на чужих женокпопусту глядеть закон не велит! Ну что, ваше преосвященство, — обернулся он кКангалимме, взирая на нее уже без всякого страха, как на близкого человека,почти что родню. — Благословите вести молодых почивать? У тебя тут какое-нитоложе сыщется?

— Только цветы, — прошелестел голос колдуньи, долетевшийоткуда-то издалека, и теперь все заметили, что ее больше нет на поляне.

Исчезла не только она — исчез и белый день. Вечер сгущалсянеудержимо, и его темное покрывало, без сомнения, было напоено сонными чарами,потому что Бушуев вдруг по-детски начал тереть глаза кулаками.

— Ежели сейчас не усну, то помру, как бог свят помру, —пробормотал он вяло и побрел на заплетающихся ногах неведомо куда — к каким-тотемным очертаниям с мерцающими огоньками. Вроде как сарай, хижина… Бушуеватянуло к жилью, и он облегченно вздохнул, когда заполз под какую-то низкуюбалку.

— Эй, Реджинальд, Нараян., подите сюда, здесь хо… — ещеуспел выдохнуть он, прежде чем рухнуть, как с обрыва, в глубочайшую соннуюмглу, мягкую, обволакивающую.

Он уснул, так и не узнав, что Нараян исчез, а Реджинальдпоследовал его совету, и теперь они вдвоем спят без задних ног возле этогостранного строения… которое было всего-навсего головою сиватериума.