Гадание при свечах - Анна Берсенева

– Тогда лучше в «Праге», – предложил Гриша. – Он еще старше, и на веранде можно сидеть. Смотри, день какой теплый будет.

– В «Метрополе», – поморщился Шеметов. – Не люблю я «Прагу».

Марина видела, что настроение у него не радостное, но не могла понять почему. Вернее, чувствовала, что это как-то связано с сегодняшней церемонией, и совсем терялась: зачем же он все это затеял, если так?..

– Не обращай внимания, Марина, – негромко сказал Шеметов, когда Григорий Матвеевич и Толя оказались немного впереди. – Я просто не люблю официальных церемоний, у меня с ними ничего хорошего не связано. Ты чудесно выглядишь сегодня. До вечера, ладно?

Но он не стал веселее и вечером, и Марина по-прежнему терялась в догадках – что с ним? Сияли в ярком свете люстр приборы и бокалы, в самом воздухе ресторанного зала витало ощущение легкой вечерней эйфории, – а он сидел с ничего не выражающим лицом и, похоже, вообще не замечал, где находится.

Марина мало знала Шеметова, и ей не приходилось видеть, как он пьет. За своим свадебным ужином она увидела это впервые. Хмель настигал его медленно, не сбивая, но смотреть на это было тяжело.

Шеметов сжимал мельхиоровое кольцо для салфетки так, что пальцы у него белели, и опрокидывал рюмку за рюмкой, почти не закусывая. Марина не замечала ни роскошных метрополевских интерьеров, ни аппетитных блюд – только его каменеющее лицо, темный и печальный блеск его глаз, когда он невидяще смотрел прямо перед собою…

Кажется, только она это замечала. Гриша болтал о чем-то с Толей или сосредоточенно ел, играла музыка, и все были безразличны друг другу в огромном зале.

Ее трудно было удивить или напугать пьянством. В карельской деревне все мужчины пили так, как это, пожалуй, и не снилось никому в Москве. Марина прекрасно помнила, как то отец, то бабушка – по-разному – вечно спасали кого-нибудь от белой горячки.

Но те, калеваловские, мужики не слишком менялись спьяну; да они словно и родились такими. Алексей менялся весь, всего за какой-нибудь час он стал совершенно неузнаваем, закрыт для нее. Он рассеянно отвечал на ее вопросы, и Марине казалось, что он так же мало замечает ее, как цветы в вазе на столе.

Она незаметно положила руку на его руку, сжимающую мельхиоровое кольцо. Пальцы его тут же разжались, потом снова напряглись.

– Может быть, пора идти? – осторожно спросила она. – Я устала, Алексей, и ты, по-моему, тоже.

– Нет. – Он поморщился и резко убрал руку. – Я останусь, а ты можешь идти, если устала. Толя, проводи мою жену.

Марина едва не обиделась на этот неожиданный и ничем не заслуженный тон. Но на него и обижаться невозможно было сейчас: так ощутимо тяжело было то, что захлестывало его, самому ему не в радость.

– Да ты не волнуйся, – сказал Толя по дороге к машине. – Первый раз он пьет, что ли? Посуду бить не станет, морды – тоже. Он не агрессивный спьяну, ты не думай.

– Может быть, ты вернешься? – спросила Марина. – Я и сама доберусь, иди к нему.

– Ничего не случится, я ж сказал. Там еще три человека наших, из охраны, с нами же приехали, ты не заметила разве? А я через полчаса так и так вернусь, не бойся.

– Почему же он так? – медленно произнесла Марина.

– Как – так? – удивился Толя. – Пьет, в смысле? Ну, подумаешь! В грязи же не валяется, что с того, если и выпивает? Завтра с утра как огурчик будет, даже без опохмелу.

– Нет, не то, что пьет. Тяжело как пьет…

– А! – понял Толя. – Так он же и вообще невеселый, ты сейчас только заметила, что ли? Да и с чего ему особо веселиться?

Марина не стала расспрашивать, отчего невесел ее муж. Самой ей стало грустно, и в таком нерадостном настроении встретила она свою первую брачную ночь, сидя у стола перед зеркалом и вглядываясь в игру света в глубине амальгамы.