Мужчины как дети - Татьяна Веденская

Ника бродила из угла в угол своего большого, красивого, чересчур пафосного дома и молилась, чтобы Митя где-нибудь задержался или даже не пришел совсем. Ну почему, скажем, он не может застрять после смены на работе, чтобы выпить с кем-то? Ведь такое случалось, и довольно часто. Или бы поехал к себе в Гольяново, навестить мамку, отвезти ей денег. Хотя это вряд ли, получка у Мити была, кажется, числа пятнадцатого, так что до нее было еще больше недели. Ну, взял бы у нее, Ники, или пошел бы на футбол – играл бы где-нибудь какой-нибудь «Зенит». В каких-нибудь Химках. А она бы тут сама поговорила с Лемешевым, сама бы решила все вопросы. Да и какие вообще могут быть к ней вопросы. И к Мите тем более – этого Ника не понимала. Ее жизнь текла так спокойно, так приятно – она почти могла сказать, что она счастлива. Они с Митей действительно собирались поехать в Рогожкино, как только ему дадут отпуск. С ним было просто, уютно, как-то по-семейному. Просто хороший парень. Просто живет с ней – что может быть тут интересного для Лемешева, век бы его не видеть.

– Здравствуй, Ника. Как жизнь? Давно не виделись, – приторно улыбнулся он, появившись, как черт из табакерки, на ее пороге.

– И тебе не болеть, – буркнула Ника, радуясь, что, по крайней мере, Митьки еще нет. Хоть бы он запил.

– Ну а где твой сожитель?

– Он на работе, – еще угрюмее ответила она. То, что их с Митей чудесные отношения окрестили таким, прямо скажем, нелицеприятным словом, резануло ее и еще больше ополчило против Лемешева.

– Это хорошо, что он на работе. Очень хорошо, – задумчиво бормотал себе под нос Лемешев. Он прошел в кухню, прямо так, не снимая ботинок, с интересом осмотрелся. – А тут все поменялось.

– А почему бы и нет? – хмыкнула Ника. – Что, все должно всегда оставаться одинаковым?

– Да почему же. Просто… что-то как-то не прибрано. Надо тебе уволить домработницу.

– У меня нет домработницы, – с вызовом посмотрела на него Ника. Наверняка этот проходимец и без нее это знал, но сделал вид, что удивлен.

– Тогда ее следует нанять. Ты не из тех женщин, которые способны мыть пол.

– Да? С чего ты взял, что ты знаешь, из каких я женщин?

– А ты думаешь, что ты – тайна за семью печатями, – внезапно сменил тон Лемешев. Елейность исчезла, и он смотрел на Нику сквозь прищур. Против воли по спине ее пробежал холодок, но она посмотрела ему в глаза прямо.

– Зачем пожаловал?

– А где твой хахаль?

– Чего тебе от него надо?

– Да ты понимаешь, как-то не входило в наши планы содержать твоего молодого любовника.

– Да какое ты имеешь право! – возмутилась Ника. – Не смей лезть в мою личную жизнь.

– Ни в коем разе. Только вот незадачка – твоя личная жизнь происходит на наши деньги. Согласись – это странно. Нет, я все понимаю, это очень даже удобно. И мы тоже как-то думали, что это временно, что это пройдет. В конце концов, ты молодая женщина, и никто не собирался требовать от тебя верности памяти погибшего мужа. Но в этом случае какое отношение мы-то будем к тебе иметь.

– Что ты имеешь в виду? – сощурилась Ника.

Лемешев помолчал, устроился поудобнее на ее диване, что покоробило ее. Но она промолчала. Потом он закурил, стряхивая пепел прямо на пол, и продолжил, чеканя слова:

– Я имею в виду, что содержать тебя по нашим понятиям мы будем, только если ты будешь достойным образом чтить память нашего товарища. И не станешь таскать в построенный им дом каких-то молодых козлов.

– И как мне это понимать? Что мне теперь, всю жизнь провести в черном платье? И сидеть у могилы, скорбя?

– Ну а почему бы и нет. Ведь не можешь же ты всерьез считать за мужчину этого твоего водителя трамвая?

– Поезда метро! – выпалила она автоматически.

– Какого метро? А, так это не миф! И у нас в городе где-то под землей есть такие тоннели? А как же в них попадают поезда? Кто их туда запихивает? Они же толстые! – откровенно глумился Лемешев.

– Ты омерзителен, – передернуло Нику.

– Да уж, – убрал улыбочку он с лица. – Только я ведь помню еще те времена, когда ты, дорогая Ника, людей без «Ролекса» на руке и за людей-то не считала. Ладно – это дело твое, с кем спать. Только все требует разумных приличий. Хочешь с кем-то жить – по одежке протягивай ножки. Раз уж у тебя появился мужчина, пусть он тебя и содержит. Понимаешь, о чем я? Я достаточно ясно излагаю?

– Достаточно, – процедила Ника. – Только не думай, что я этого боюсь. Я, может быть, буду только рада от вас избавиться. И от этого дома. И от всего. А что, Лидка вот все продала – и теперь наслаждается.

– Лидка, между прочим, все, что продала, практически целиком на лечение мужа пустила, хотя и бессмысленно, зато похвально. А ты хочешь все спустить на чей-то член, – фыркнул Лемешев, насмешливо глядя на раскрасневшуюся от возмущения Нику. – Кстати, где же он? Я же велел, чтобы он был.

– Не можешь ты мне ничего велеть, – возразила Ника.

– Могу. Впрочем, дело твое. Значит, любовь, говоришь. Ладно, тогда мне остается только пожелать тебе счастья.

– Спасибо, – кисло кивнула она и отвернулась. Только бы он ушел, черт с ними, с деньгами. Неужели им не хватит на жизнь? Уедут из Москвы, осядут где-нибудь. Будут детей растить.

– Ну, бывай, – кивнул Лемешев и вышел. Ника постояла молча в коридоре, усмиряя дыхание, потом пошла обратно в кухню, налила себе половинку бокала коньяку («Курвуазье», десятилетний), опрокинула его, зажмурилась, закусывать не стала. Села на диван, уронила лицо в ладони и замерла. Значит, денег больше не будет. На сколько времени действительно хватит средств, если продать дом? И где жить? Ника подумала, что она ведь совершенно не представляет, каково это – жить там, во внешнем мире, за бетонным забором. А о том, чтобы оставить себе этот дом, и речи быть не может. Слишком дорого. Митькиной зарплаты едва хватит, чтобы оплатить ежемесячные коммунальные платежи. Это ж элитный поселок. Элитные и поборы.

– Никуля, ты здесь? – раздался голос, но Ника даже не среагировала. Так и сидела, уткнувшись в ладошки, пока Митька не подошел к ней и не сел рядом. – Никуль, что с тобой?

– Ничего, Мить. Ничего.

– Нет, я же вижу, что-то случилось. Э, мать, ты что – пила? Без меня? Так, ну-ка, Гюльчатай, открой личико. – Митя палец за пальцем отвел руки от Никиного лица, улыбнулся, глядя на ее мокрое, соленое лицо. Поцеловал ее в нос и улыбнулся. – Ну, что нос повесила? Рассказывай. Ноготь сломала?

– Мить, слушай, а что, если нам продать этот дом и уехать отсюда.

– Уехать? – удивился он. – Куда?

– Не знаю. Куда хочешь! – всхлипнула Ника, прижавшись к нему всем телом, словно бы хотела слиться с ним и остаться навсегда. – В Рогожкино.