В объятиях дождя - Чарльз Мартин

В семь утра мы въехали в ворота лечебницы «Дубы», на пороге которой нас встретил Гибби. Он совсем не постарел: был все такой же тощий, просто живой скелет, неухоженный увалень, каким выглядел и семь лет назад. И тогда, и теперь он представлял собой занятное зрелище.

– Здорово, Такер. – и он протянул руку.

– Привет, Гибби… я бы хотел представить тебе двух моих друзей. Это Кэти Уизерс и, – я присел на корточки, – этого маленького ковбоя зовут Джейс.

Гибби наклонился и пожал руку Джейсу, а потом – Кэти. Не тратя времени на досужие разговоры – интонация Гибби намекала на то, что можно заняться этим и позже, – мы прошли в его кабинет, и он сразу приступил к делу:

– Такер, вот что мне удалось узнать. Если судить по предыдущим семи годам, то у него скоро начнется один из самых сложных периодов с особенно навязчивым психическим состоянием. Я знаю, что время от времени он становится все более тревожен, подозрителен по отношению к окружающим, но сам я это не всегда замечал. Возможно, что я допустил ошибку в своей медицинской практике. Тридцать шесть часов назад, после обеда, санитарка пошла узнать, как Мэтт себя чувствует, и обнаружила, что окно палаты открыто, что обед он спустил в унитаз, а самого Мэтта и след простыл. Очевидно, он захватил с собой шахматную доску со всеми фигурами, несколько кусков мыла и мои медицинские щипцы.

– Мыло? – удивился я.

– Это одно из проявлений его болезненного состояния. У него навязчивое стремление к стерильной чистоте, и прежде всего рук, да и вообще всех окружающих его предметов.

Я кивнул в знак согласия.

– У него были трудности с засыпанием, а заснув, он часто просыпался. В последние несколько месяцев он перестал доверять медсестрам и, очевидно, подозревал их в тайном сговоре против него. Он все время думал, что окружающие его выслеживают, и, как тебе известно, он слышал голоса. Разница только в том, что с вашей последней встречи число голосов неимоверно возросло, и этот многоголосый хор его так оглушал, что он даже менялся в лице. Голоса к тому же начали звучать обвиняюще, угрожали ему и постоянно с ним спорили.

У Мэтта нет каких-либо постоянных, устойчивых отклонений, у него усиливается паранойя, иллюзорное мышление, возникают слуховые галлюцинации в более тяжелой форме, чем прежде, он жалуется на беспокоящие его сновидения, особенно на те, в которых он видит, будто замерзает, или что он парализован или не может помочь любимому человеку. До сих пор у него не наблюдались агрессивные или побуждающие к самоубийству настроения, но я уверен, что он, возможно, один из самых страдающих людей. Какие бы лекарства я ему ни прописывал, в каких бы дозах их ни давал, врачебное вмешательство любого рода – химическое, электрическое или еще какое-нибудь, – я так и не мог обнаружить источник болезни. И – это мое профессиональное мнение – если другие мои пациенты действительно психически нездоровые люди, то у Мэтта это нездоровье – побочное следствие какого-то события, которое так на него повлияло, что он это влияние никак не может до сих пор преодолеть.

Не уверен, что я ожидал от Гибби именно такого диагноза, и слова его мне казались не слишком убедительными.

Но Гибби продолжал:

– Навязчивых идей, эксцентричных, вежливо говоря, особенностей поведения у Мэтта множество. Он три раза моет руки во время приема пищи, он держит сэндвич вилкой или салфеткой, а потом, после того, как откусит, меняет эту салфетку на новую. Девяносто процентов времени днем он проводит в резиновых перчатках, вся его палата заставлена бутылками с чистящими средствами, он моет даже мыло, когда снимет обертку, чтобы на нем не осталось никаких микробов от соприкосновения с кожей рук. Если мы покупаем ему жидкое мыло, он надевает резиновые перчатки и опрыскивает пробку от пульверизатора дезинфицирующей жидкостью.

Медные ручки двери уже давно потускнели оттого, что он постоянно их чистит дезинфектантами, которые лежат у него в карманах; он также постоянно стрижет ногти на руках и поэтому, несомненно, является самым чистым, самым стерильным человеком, которого я когда-либо знал.

Я подошел к окну и посмотрел на волны. Мысль о том, каким стал Мэтт по сравнению с тем человеком, которого я когда-то высадил из своей машины у порога лечебницы «Дубы», причинила мне глубокую боль, словно кто-то схватил меч и всадил мне его в спину, а потом дважды крутанул в ране. Некое подобие этой боли я ощутил, подъезжая сюда, а теперь сердце болезненно и часто колотилось в груди, особенно когда Гибби завершил свое повествование.

– У тебя есть хоть какое-нибудь представление о том, где теперь может быть Мэтт или куда он направился?

Гибби встал, подошел к окну и указал пальцем вдаль, на ресторан Кларка. Кэти продолжала сидеть, держа Джейса на коленях. Не могу сказать, о чем она думала в ту минуту, но, видно, все услышанное ее глубоко встревожило. А Джейс, уютно устроившись у нее на коленях, с леденцом во рту внимательно рассматривал удочки Гибби, не подозревая, конечно, какой мы ведем тяжелый и неприятный разговор.

Указав на ресторан, Гибби добавил:

– И еще он съел там внушительный обед, а потом исчез в толпе, снующей в доке.

В данный момент Мэтт, прекрасно разбирающийся в хитросплетениях железных дорог, мог оказаться уже в Северной Дакоте.

Я посмотрел на ресторан Кларка и заметил неподалеку прогулочное суденышко:

– А Мэтт плавал когда-нибудь на такой посудине?

– Несколько раз начальство «Дубов» арендовало кораблик и возило пациентов на прогулку по ручью, недолгую, конечно, и в пределах видимости.

– А Мэтт ездил на такие экскурсии?

– Всегда, когда ему предлагали.

– А ты хорошо знаешь владельца пароходной компании?

– Достаточно хорошо, чтобы арендовать судно.

– Тогда нам надо с ним повидаться.

Когда мы направлялись к двери, Гибби вдруг остановился:

– И еще одно: как я тебе уже сказал по телефону, он сейчас как бомба на взводе.

– Ты думаешь, что Мэтт впадет в агрессию?

Гибби кивнул.

– Но с ним же этого никогда в жизни не бывало!

– Знаю, Так, но я это предчувствую. У него такой взгляд… словно у взъерошенного кота, готового на тебя прыгнуть. И когда он прыгнет…