Малина Смородина - Вера Колочкова

– Успокойся, пожалуйста, ты дрожишь вся…

Вздрогнула, обернулась лихорадочно – Павел за спиной стоит. Взгляд виноватый, озабоченный.

– Ну, ты чего, Малина… Я напугал тебя, да?

Присел перед ней на корточки, за руки взял.

Надо бы сказать ему что-то, да горло вновь перехватило, будто кто наждаком по нему провел.

– Ну, погорячился, с кем не бывает? Да мы помирились уже, успокойся! Он же мой сын, он меня всегда поймет и простит! Ну все, все, давай забудем…

Он потянул ее за ладони, прижал их к щекам, глянул в глаза с тревогою. Какие у него… щеки горячие. А может, и не горячие, может, это у нее руки так заледенели? И напряжение внутри по-прежнему бьется, дышать не дает, выхода требует. Какого, какого выхода? Что ж это с ней происходит, Господи Ты Боже мой, вразуми?

– Зачем ты… Зачем… порвал… – с трудом удалось вытолкнуть из груди хриплое, перемежаемое короткими вздохами-всхлипами. – Он же… Нельзя было… А ты… Зачем?!

– Ну, порвал, и подумаешь! Да он еще сколько хочешь тебе намалюет! Чего ты так пере полошилась-то?

– Пере… полошилась?! – с ужасом глянула она на него. – Ты считаешь, по этому поводу можно всего лишь… переполошиться?

Собственное удивление, казалось, было осязаемым и очень горьким на вкус. С трудом сглотнув в себя эту горечь, она помотала головой, передернулась в короткой лихорадке. И вдруг… Будто лопнуло что-то внутри, исходя паром давешнего тяжкого напряжения. И дрожь из тела ушла, и в голове образовалась такая звонкая ясность, что даже дыхание перехватило. И решение пришло – мгновенное. Да, другого решения и быть не может…

Подскочив из кресла, она сосредоточенно огляделась вокруг, будто искала чего. Павел тоже поднялся с корточек, смотрел на нее испуганно и удивленно. Потом, спохватившись, властно усадил обратно, пробурчав сердито:

– Да успокойся же ты, ну… Ничего особенного не случилось, жизнь продолжается. Хочешь, валерьянки принесу? Хотя черт его знает, есть ли она в доме, валерьянка эта…

– Нет… Нет, Павел. Не надо никакой валерьянки. Просто… Я не буду здесь жить. Я не буду здесь жить – с тобой. Я не смогу жить – во всем этом! Я уйду прямо сейчас, ладно?

– Не понял… Как это – уйдешь? Куда – уйдешь? Ты что говоришь, Малина?

– Я не смогу больше здесь оставаться, прости.

– Но почему?!

Она неловко пожала плечами, отвернув лицо в сторону. Напряглась, собираясь с силами, чтобы, не дай бог, не расплакаться. Какие уж тут могут быть слезы, когда принято решение, окончательное и бесповоротное? При чем тут слезы?

– Погоди… Погоди, Малина…

Он снова присел перед ней на корточки, неловко вытянул шею, пытаясь поймать ее взгляд. Заговорил тихо, ласково, но в то же время довольно жестко:

– Послушай… Послушай меня сейчас внимательно. Милая моя, ты думаешь, я ничего не услышал, не понял из того, что ты мне за обедом толковала? Про твой не до конца осознанный протест, про эту твою природную… фу, черт, забыл, как эта хрень называется… внутреннюю божественную состоятельность? Да все я прекрасно понял, дорогая моя! И все услышал! Я тебе даже больше скажу – именно этой своей природой ты меня к себе и притянула. Ты вот такая и есть, с этой… как ее… божественной состоятельностью. Просто… Не я эту жизнь придумал, в которой жить приходится. Она всегда будет такой, алчной и богатства страждущей. И детей своих надо в эту жизнь за собой тащить, и с этим тоже ничего не поделаешь!

– Ну почему же… Почему же ничего не поделаешь… – проговорила она так тихо, будто сама с собой разговаривала, – почему же… Все равно когда-то и кому-то… с чего-то надо начинать…

– Да. Надо. Конечно же надо, я согласен. Только почему… именно я должен начинать, причем с судьбы своего сына?

– Да, Павел, ты прав. Ты ничего никому не должен. Пусти меня, я пойду…

– Не пущу. Я тебе еще не сказал, что люблю тебя…

– Пусти! Да пусти же!

Вырвавшись из его рук, она заметалась по террасе, как глупая перепуганная курица. Еще и уши руками зажала – не слышала, мол, ничего! Так потом и по лестнице вниз бежала – с прижатыми к ушам руками. Хорошо, хоть сумочка вовремя по пути попалась – лежала сиротливым комочком на тумбе у входных дверей.

Гравийная дорожка прошуршала под ногами что-то недовольное, ворчливое – ну и иди, мол, отсюда, раз не ко двору пришлась… Видали мы таких, с природной божественной состоятельностью…

Железная витая калитка была чуть приоткрыта, словно тоже не собиралась ее удерживать. Выскочила на улицу – никого… Пустая совсем улица, ни машин, ни людей. Улица, состоящая из высоких бетонных заборов. Ага, вот и машина показалась из-за поворота…

– В центр не отвезете? – сунулась с быстрой просьбой к водителю, лысому мужичку довольно хамоватой наружности.

– Полторы штуки, мадам… – осклабился он вежливой щербатой улыбкой.

– Чего… полторы штуки?

– Ну не зеленых же… Рублей, конечно.

– А почему так дорого?

– Да потому, что район такой. Какой район, такие и запросы. Ну, едете или нет?

– Еду… – плюхнулась она на заднее сиденье, лихорадочно пытаясь воспроизвести в памяти имеющуюся в кошельке наличность.

И вдруг – будто кто в затылок ударил. Оглянулась, прижав ладонь к щеке… Две одинокие фигурки, Павла и Егора, застывшие у железной калитки, скрылись за поворотом.

Надо же, а щека-то мокрая совсем. И когда это она успела заплакать?

* * *

– Мам… Что с тобой? На тебе лица нет… С Павлом Сергеичем поссорилась, да?

Отодвинув Женьку в сторону, она прошла на кухню, без сил опустилась на стул. Женька тихо вошла следом, села напротив, глядела на нее с опасливым изумлением:

– Он что… Прогнал тебя, да?

– Ну почему – прогнал… Что я, овца, что ли, чтобы меня туда-сюда гонять-прогонять? Не спрашивай меня пока ни о чем, Женечка… Давай завтра поговорим. Или… Лучше вообще не будем больше об этом говорить. Никогда. Не было никакого Павла Сергеевича, ладно? Будем жить как жили.

– Хорошо, мам. Как скажешь. Хочешь, я тебе чаю сделаю?

– Нет. Я лучше спать пойду. Голова болит…

Голова действительно исходила какой-то жалкой бубнящей болью, будто ныл в ней чужой досадливый мерзкий голосок – «Что ж ты наделала, несчастная женщина, что ж сотворила, дурища ты окаянная…» Жалкая, противная боль. Боль-послесловие. Боль-эпилог. И красной болезненной нитью через нее, будто перекрикивая, голос Павла: «…я тебе еще не сказал, что люблю…»

Уснула она на удивление быстро. И спала долго – тоже на удивление. Правда, проснувшиеся глаза никак не хотели открываться, да и весь организм будто сопротивлялся пробуждению, застыл под одеялом болезненной вялостью. Может, вообще сегодня с постели не вставать? И завтра – тоже? Лежать себе так тихонько, не думать ни о чем, не трясти свежую рану-память…