Мое непослушное сердце - Сьюзен Элизабет Филлипс

— Сливочная помадка! — воскликнул Бенни, облизываясь. — Люблю сливочную помадку!

Дафна говорит «привет!»

Кевин отшатнулся, словно его ударили в живот.

— Откуда ты… Этого никто не знал!

— Догадалась.

— Не правда! Это она проболталась, черт бы ее побрал!

— Лили и словом не обмолвилась. Но я больше ни у кого не видела такого же оттенка глаз, как у тебя.

— По глазам? Ты все прочитала по ее глазам?

— Нет, было кое-что еще.

Тоскливо-просящее лицо Лили, пожиравшей глазами Кевина. Тетки так не смотрят. И намеки Лили.

— Она рассказывала, что ушла из дома совсем юной и попала в беду. А твои родители были намного старше. Догадаться было легко.

— Да, ты весьма наблюдательна.

— Я писательница. По крайней мере была ею. Для нас самое главное — интуиция.

Кевин отшвырнул молоток.

— Я ухожу.

Она пойдет с ним. Он не бросил ее вчера, и она не оставит его сейчас.

— Давай нырнем с обрыва! — выпалила она.

Кевин остановился.

— Хочешь нырять с обрыва?!

Не хочу я никакого обрыва. Считаешь меня полной идиоткой?

— Почему нет?

Кевин долго не сводил с нее глаз, потом сказал:

— Ладно, заметано.

Происходит именно то, чего она так опасалась, но уже не отступишь. Если она откажется нырять, он снова обзовет ее трусихой и леди Крольчишкой. Так прозвали ее ребятишки в детском саду, когда Молли читала им свои истории, но в его устах это звучало далеко не так невинно.

Через полтора часа она снова лежала на плоском камне у подножия утеса, стараясь отдышаться. Пригревало солнышко, камень был теплый, и она решила, что все не так уж плохо. В конце концов, она неплохая ныряльщица, и иногда не мешает и рискнуть. Самое противное — тащиться вверх по проклятой тропе, чтобы снова броситься с утеса.

Молли услышала шаги Кевина, взбиравшегося вверх, но в отличие от нее он не задыхался. Она закрыла глаза. Если их открыть, она снова увидит то, на что уже любовалась украдкой.

Перед тем как нырнуть в первый раз, он разделся до трусов. Просто смотреть больно: эти перекатывающиеся мышцы, гладкая кожа, широченные плечи, узкая талия… Молли боялась (или надеялась?), что трусы соскользнут с него прямо в воздухе, но он каким-то образом ухитрился не потерять их.

Она приструнила свое разгулявшееся воображение. Именно подобного рода фантазии и довели ее до беды. Может, самое время напомнить себе, что любовник Кевин не столь уж завидный? Скорее наоборот — совершенно обычный.

Нет, это несправедливо. Нельзя валить с больной головы на здоровую. Мало того что он спал, так ведь и она ничуть ему не нравилась! Кому охота заниматься любовью с женщиной, которая ничего для тебя не значит?

Увы, есть вещи, которых не изменишь. Он, похоже, преодолел свое презрение к ней, но ничем не показал, что находит ее сексуально неотразимой… или хотя бы чуточку привлекательной.

То, что она, оказывается, способна думать о сексе, тревожило и одновременно вселяло надежду. Неужели арктический холод, сковывавший ее душу, начал отступать?

Кевин плюхнулся рядом и вытянулся на спине. От него несло жаром, озером и авантюризмом.

— Больше никаких сальто, Молли. Ты пролетела слишком близко от камней.

— Только один раз! Кроме того, я точно знаю, где край.

— Я ясно выразился?

— Иисусе, я словно слышу Дэна! Вы что, сговорились?

— Даже думать не хочется, что он сказал бы, увидев, какие фортели ты откалываешь!

Оба замолчали. Но даже возникшая тишина Казалась на удивление дружелюбной. И хотя каждая мышца ее тела ныла, такого умиротворения Молли давно не испытывала.

Дафна, загоравшая на большом плоском камне, вдруг увидела промчавшегося по тропинке Бенни. Он плакал.

— Что случилось, Бенни?

— Ничего. Проваливай!

Молли встрепенулась. Прошло почти четыре месяца с тех пор, как Дафна и Бенни в последний раз вели воображаемые беседы. Может, это просто случайность? Ошибка?

Она повернулась к Кевину. Конечно, грех нарушать такую мирную атмосферу, ведь им так хорошо сейчас вместе, но без ее помощи он вряд ли сможет общаться с Лили, избегая крика и грубости.

Кевин, казалось, задремал. Она заметила, что ресницы у него темнее волос, которые на висках уже начали подсыхать.

Привстав, она спросила:

— Ты всегда знал, что Лили — твоя родная мать?

Кевин даже глаз не открыл.

— Родители сказали, когда мне исполнилось шесть.

— Они правильно сделали, что не пытались утаить это от тебя, — решила Молли, но Кевин ничего не ответил. — Лили тогда, наверное, была совсем еще молода. Ей и сорока не дашь.

— Ей пятьдесят.

— Не может быть!