Друг-апрель - Эдуард Веркин

Борец шагнул назад, запнулся за бордюрный камень, потерял устойчивость и сел на землю.

Дядя свирепо повернулся к остальным. Городские шарахнулись. Борец поднялся на ноги. Он хотел, видимо, что-то сказать, даже рот раскрыл.

— Ой-ой-ой! — дядя щелкнул зубами.

Борец махнул рукой и двинул за своими друзьями.

— Получили! — Тюлька соскочил со скамейки, подхватил камень и запустил вдогонку городским.

Не попал.

— Что-то я устал сегодня, — сообщил дядя Гиляй в пространство и уселся к матери. — Наверное, погода меняется.

Он вытряхнул из кармана тонометр, нацепил на запястье, измерил.

— Так и есть, — дядя вздохнул, — так и есть. Сто тридцать на семьдесят, куда это годится?

Аксён хотел сказать, что после дня рождения давление у дяди просто-таки космонавтское, но не сказал, в последнее время молчание нравилось ему гораздо больше.

— Тюлька, вот тебе пример, — дядя скорбно указал на себя. — Я еще молод, а здоровье уже подорвано напрочь… Как там говорится… Жестокий мир… Жестокий мир… а, нет вот как — пусть равнодушный свет доконает меня… Впрочем… — дядя Гиляй потряс черепом, — впрочем, все там будем, чаша сия никого не минует. Короче, Тюлька, береги здоровье смолоду и носи шерстяные носки.

Мать икнула особенно громко. Дядя взглянул на нее с состраданием.

Аксён подумал, что дядя, выпивший в меру, человек вполне приятный.

— Употребляй, но не злоупотребляй! — изрек дядя и быстро ткнул мать куда-то в область солнечного сплетения.

Икота прекратилась.

— Ваш папанька, царствие ему небесное, тоже через это пострадал, — дядя промокнул глаза платочком. — Я имею ввиду, через носки шерстяные, через их отсутствие. Я ему говорил — береги ноги, береги. А он ни в какую! Вот так и загнулся глупо…

Дядя всхлипнул и продолжил:

— Так что Тюлька носи носки. Лучше из собачьей шерсти. Жаль, что Жужжа у вас не густопсовая, ворс у нее теплый, хорошие бы носки получились…

— Внимандкл-внидлуке, пргроджн пзд Шарья-Буй прбыеват на првый путь! — объявил репродуктор.

— Эх, — дядя почесал щетину. — Не дадут человеку отдохнуть. Кстати, а где ваш старший брудер Иннокентий?

Аксён пожал плечами.

— К дружкам пошел, — ответил Тюлька. — К Хмыге, наверное.

— Жаль, — дядя решил причесаться, — жаль. Придется теперь мне ее волочь. По родственному, так сказать. У вас деньги на билеты есть?

Аксён помотал головой. Деньги у него были, но у дяди Гиляя они тоже имелись.

— Ладно уж, сироты, — дядя Гиляй сделал широкий жест расческой. — Прокачу вас, свои люди все-таки… Гляди-ка, и вправду прибывает.

— Прибывает, — выдохнула мать первое за два часа слово.

Показался локомотив. Тот же, пострадавший от Годзиллы.

— Любовь, а ну просыпайся! — дядя принялся похлопывать ее по щекам. — Пора, красавица, проснись…

Мать мычала.

— Любовь, просыпайся, пора в поезд грузиться! — дядя Гиляй принялся растирать матери уши. — Просыпайся, Любовь, пора!

— Ее Любка зовут, а не Любовь, — поправил Тюлька.

— Какая там к черту любовь… — Гиляй извлек из своей необъятной олимпийской сумки аптечку.

Из аптечки вытряхнул склянку, винтил крышечку, сунул матери под нос. Резко запахло аммиаком, у Аксёна зачесалось в голове, потом в горле, потом из глаз выдавились слезы.