Парадокс Гретхен - Вера Колочкова

– Не хами, Анастасия. Давай лучше в магазин зайдем. Неудобно как-то с пустыми руками.

– Вина, что ль, купим? А может, коньяк?

– Ну да! Ей сейчас, с ангиной, только коньяк и пить!

– Да знаю я, не учи…

Так полушутливо, по-доброму переругиваясь, они дошли до Татьяниного дома. Кот сам нажал на кнопку дверного звонка, стоял сердито нахохлившись, как воробей, глубоко засунув руки в карманы плаща. Ждали долго, пока за дверью не раздалось тихое шевеление и она не отворилась, явив им лохматую и неприбранную, но уже гораздо более привлекательно выглядевшую, по сравнению со вчерашним днем, Татьяну. По крайней мере, жуткая тоска в ее глазах сменилась крайним удивлением. Таким нарочито преувеличенным, что проглянувшая сквозь него радость никак не захотела больше прятаться и вылезла, не удержавшись, наружу, и погнала бедную больную женщину в ванную, к зеркалу, чтобы спешно причесаться-умыться и вообще как-то привести себя в порядок. Кот совершенно по-хозяйски прошел в комнату, уселся на широкий подоконник и вздохнул, оглядевшись. Хорошо так вздохнул, будто на родину издалека прибыл, к родным березкам. Вскоре и Татьяна вышла из ванной причесанная и радостно-настороженная, уселась напротив него в кресло.

– Ну, как ты? Болеешь, говорят. Опять ангина?

– Ага… А ты как?

– Да ничего… Пришел вот. Привели, вернее. Ритка-то наша пропала. Чего вы с ней опять не поделили?

– Да не чего, а кого. Тебя и не поделили. Сначала я обиделась, потом – она. И ушла. И не звонит, поганка. Я тут извелась уже вся…

– Да. Изводиться ты умеешь, конечно. Только знаешь, я Ритке верю. Она у нас с тобой самостоятельная и в обиду себя не даст, если что. Так что пусть, пусть летает на свободе, пока возможность такая есть…

– Нет, погодите… – торопливо вставила свое слово Ася. – Что значит – пусть летает?

– А то и значит! – повернул к ней голову, оторвавшись взглядом от лица Татьяны, Кот. – Оставьте вы детей своих, девки, в покое! Чего вы к ним привязались-то?

– Как это? А вдруг с ними случилось что? А вдруг им плохо? Нет-нет, я так не могу… – не унималась никак Ася.

– А вот если бы им было плохо, тогда бы и позвонили! А если хорошо – зачем звонить? По крайней мере, наша Ритка точно таким образом и рассуждает. Это уж наверняка.

– Да, наша Ритка – она такая… – грустно взглянув мужу в лицо и улыбнувшись, проговорила Татьяна и замолчала. И Кот замолчал, и тоже улыбнулся ей так радостно, словно она сообщила ему сейчас невесть какую счастливую новость. Так сидели они, и молчали, и улыбались друг другу, не слушая больше Асину взволнованную, пафосно-обвинительную речь, которой она разразилась, бегая по комнате взад-вперед.

– Нет, что вы за родители такие, не пойму? Ехидны вы, а не родители! У них дочь пропала, а им все хорошо! И ты, Татьяна, хороша! Ренегатка несчастная! Сама вчера уговаривала меня в милицию пойти! Забыла, что ли? Нет, вы как хотите, а я своего Пашку все равно должна найти! Мне необходимо. Он же до сих пор небось думает, что я на него злюсь… Да мне бы только увидеть его, только поговорить, и все! Сказать ему, что… Что…

Она вдруг затихла на полуслове и сдулась, как воздушный шарик. Поняла вдруг, что они ее и не слышат вовсе. Да что там не слышат – ее вообще для них в комнате не было. И самой комнаты тоже не было. И всего мира больше не было. Ничего не существовало, кроме них двоих.

Постояв еще минуту и поглазев на чужое счастье, Ася вздохнула немного завистливо и на цыпочках вышла в прихожую. Аккуратно захлопнув за собой дверь, начала медленно спускаться по лестнице. Счастливая же эта Татьяна… Страстно захотелось почему-то, чтобы и на нее кто-нибудь посмотрел вот так же, ничего и никого не замечая вокруг, а только ее одну, Асю… Так смотрел на нее, бывало, когда-то и муж ее Павлик, и душа ее замирала и улетала высоко в небо, и купалась там в теплом молоке облаков, и возвращалась потом обратно, наполненная счастьем и радостью, легкой беззаботностью. Эх, счастливая, Татьяна! Надо будет потом сказать ей, чтоб ценила да берегла этот мужнин взгляд. Потому что без него очень плохо. Ослабеваешь без него настолько, что легкой добычей становишься для всяких чужих низменных страстишек, и себя уже не помнишь потом, и не чувствуешь ничего – никаких молочных облаков да беззаботности…

Ася даже поежилась, как от холода, – так вдруг болезненно ощутила свое одиночество. Раньше оно вроде и не напоминало о себе совсем, сидело и сидело где-то в ней потихоньку, а тут вдруг кольнуло остро. С чего бы это? Она же свою судьбу давно раз и навсегда определила: решила после мужниной гибели, что проживет остаток жизни одна, сохраняя до конца вдовью ему верность, и полностью посвятит себя детям, всю без остатка, до самой последней капельки. И вдруг надо же – чужой любви позавидовала. Тоже захотелось, чтоб на нее вот так же кто-нибудь смотрел…

А дома она отчего-то принялась рассматривать себя в зеркале. Долго и внимательно себя разглядывала. И обнаружила с удивлением – лицо ее изменилось. На нее из зеркала смотрел уже не грустный и прибитый, выброшенный на улицу злыми хозяевами спаниель, а – пусть и не молодая, пусть и не без морщинок коварных – все-таки женщина. Пусть одинокая и страдающая, но – женщина же! Именно женщина, а не маленькая собачка, которая до старости все щенок и щенок…