Рабыня порока - Валериан Светлов

В это время на аллее показался Петр.

Увидев двух женщин, царь остановился, и улыбка промелькнула на его губах.

Екатерина, при виде приближения царя, быстро спрятала платок и поздоровалась с Петром.

— Свела знакомство с сей прелюбезной дамой? — спросил он супругу. — Она имеет желание поступить на службу к нам при дворе. Устрой ее, коли тебе не претит это.

— Хорошо, — наклонив голову, тихим голосом сказала царица и, обратившись к сопровождавшему царя князю Меншикову, прибавила: — Данилыч, прикажи завтра изготовить указ и поднеси его к подписанию государя.

Меншиков мельком взглянул на Марью Даниловну, и в его взоре мелькнуло недовольство. Как у всякого фаворита, случайно выведенного капризом властелина в люди, у него промелькнуло по душе ревнивое и опасливое чувство, испытываемое им каждый раз при таком же внезапном возвышении другого человека.

И в эту минуту Марья Даниловна показалась ему серьезным и опасным соперником, с удивительной ловкостью сумевшим воспользоваться случаем.

Царица вернулась к себе.

После обеда она прошла в свою опочивальню, стала у киота на колени и помолилась Богу за упокой души «раба Божия Феликса», потом достала платок, омочила его слезами, прижала к губам и спрятала в шкафчик, стоявший у изголовья ее кровати.

Тут же на шкафчике увидела она грифельную доску и грифель.

Эта доска всегда лежала на столике, и она записывала на ней привидевшиеся ей ночью сны, которые должны были ей быть объяснены днем состоявшими на жаловании при дворе особыми толковательницами.

Она взяла доску и прочла на ней записанный накануне ее свидания с Марьей Даниловной сон.

Она видела во сне, что боролась с огромной и опасной змеей.

Правда, эта борьба окончилась для нее благополучно. Змея обвилась вокруг ее шеи и готова была ужалить ее в горло; но императрица схватила ее, с силой отстранив ее от себя, и хотела ее удушить. Змея стала ее одолевать, она слабела, как вдруг в комнату вошел великан, вооруженный топором, и отрубил змее голову.

Екатерина проснулась в смертельном страхе и тотчас же записала сон.

Теперь она с суеверным страхом припоминала подробности сна, и образ Марьи Даниловны вставал перед ней.

— Уж не она ли — то чудовище? — спрашивала она себя. — Положим, я ее ныне победила, но все‑таки пришлось вынести большую борьбу, и она чуть‑чуть не ужалила меня…

Через два дня после того Меншиков приехал к Марье Даниловне и привез ей подписанный царем указ о назначении ее ко двору «ближней прислужницей» императрице Екатерине I.

Марья Даниловна торжествовала, и это ясно отражалось на ее лице.

— Ты очень ловко повела дело, — сказал ей князь с недовольной миной.

— Ловчее, чем ты, который хлопотал обо мне, — насмешливо ответила она ему. — Что делать, князь! Кто поможет бедной женщине, как не она сама себе? Ты, видимо, ничего обо мне не говорил царице, потому что она даже не упомянула, что просьба моя ей ведома, когда я просила ее о месте.

— Царицу о многих просят, и не может она упомнить о всех. Да стоит ли говорить теперь об этом? Назначена ты ко двору, ну, и ладно! А лучше скажи ты мне, Машенька, — вдруг переменив тон и впадая в слащавую речь, сказал князь, — доколе будешь держать меня в неопределенности?

— Это относительно чего же?

Князь, вместо ответа, подошел и обнял ее, прошептав ей что‑то на ухо. Она вновь с силой оттолкнула его.

— Оставь меня, — сказала она, — никогда того не будет.

— Как никогда? — вскипел князь.

— Никогда, говорю тебе, князь, никогда! — твердо проговорила она.

Он стал увещевать ее, заговорил о своей любви, о том, что он готов принести ей всякие жертвы, но она слушала его рассеянно, молча, очевидно думая свою думу и не обращая на его слова никакого внимания.

И вдруг, среди самых пылких его слов и пламенных уверений, она вполне спокойно прервала его и спросила:

— А давно ли был у вас Экгоф? Я что‑то не вижу его в последнее время.

Меншиков знал, — по крайней мере, так ему передавали добрые люди, — что Экгоф был первым и притом счастливым его соперником по прибытии Марьи Даниловны в столицу. Но вскоре она отклонила и любовь Экгофа, занявшись осуществлением своего плана.

Меншиков счел эти слова за личное оскорбление, тем более, что они сказаны были вызывающим и насмешливым тоном.

Он не переносил прекословия и насмешек. Надменный и гордый, он никому не позволял шуток над собой и так же скоро ненавидел, как и влюблялся.

Бледный, с отвисшей и дрожащей нижней губой, с перекосившимися от гнева глазами, он тотчас же встал и взял свой головной убор со стула.

— Ежели я уйду, Марья Даниловна, теперь, — сказал он ей, — то я больше не приду сюда. А я не хожу только к врагам.

— Ты меня не испугаешь этим, князь. Уходи, коли охота. Насильно я тебя держать не властна.

— Так прощай же, но знай, что Меншиков врагам своим не прощает.

— Я не боюсь твоих угроз, князь. Я ничего тебе не сделала дурного. А ежели будешь преследовать меня, я так и скажу царице, что отвергла твои нечистые предложения, за то, мол, он и преследует меня. А царица не поможет, буду бить челом царю.

Меншиков в бессильной ярости заскрипел зубами. Марья Даниловна посмотрела на него с торжеством.

Он понял, что на ее стороне пока сила, потому что со свойственной ему проницательностью увидел, что Петру понравилась эта женщина.

Он вышел от нее смертельным врагом.