Все цветы Парижа - Сара Джио

Всегда веселая, Кози молча уставилась в свою тарелку.

– Что-то случилось, доченька?

Она кивнула и подняла на меня глаза. Они были полны слез.

– Алина сказала, что мы больше не можем дружить.

– Ох, милая! – Я взяла ее за руку, вспомнив наших соседей со второго этажа.

– Это все из-за той желтой звезды, – продолжала она, прижав к груди коленки. – Я ненавижу желтую звезду.

Мы с папой встревоженно переглянулись.

– Я тоже ее ненавижу, доченька, – сказала я, пытаясь ее утешить.

Ее глаза смотрели мне в лицо, ища на нем ответ или хотя бы надежду, что все будет хорошо.

– Мама, – снова заговорила она со слезами, – вдруг никто не захочет дружить со мной? Что тогда?

Я выпрямила спину.

– Тогда они глупые девочки, и тебе будет лучше без них. К тому же у тебя есть я, есть дедушка и месье Дюбуа. Мы всегда будем твоими друзьями.

Дочка кивнула, слабо улыбнулась и снова принялась есть суп. Потом я разрешила ей пойти в гостиную, и она устроилась с книжкой на софе, укрывшись одеялом.

– Как ты прогулялась? – спросил шепотом папа.

– Увы, я ничего хорошего сказать не могу.

Папа широко раскрыл глаза, когда я пересказала ему услышанное в «Жанти». Я видела, что он тоже упал духом. Каждый день приносил неприятные новости. С каждым часом наш страх увеличивался. Я застывала каждый раз, слыша шаги в коридоре или скрип ступенек на лестнице. Неужели это пришли за нами?

Нам нужно было разработать план бегства, и как можно скорее. Но при одном упоминании об этом папа вздохнул и ретировался на софу, словно его лучшим механизмом защиты было делать вид, что все хорошо. Он сел рядом с Кози: два силуэта в полумраке перед потрескивавшим огнем. Если бы я могла остановить навсегда это мгновение!

Пока я убиралась на кухне и все готовила к завтрашнему завтраку, папа и Кози задремали на софе: он – в очках на носу и с раскрытой книгой на коленях, она – с любимым журналом, который выпал из ее рук на пол. Я улыбнулась, глядя на них, и похлопала папу по плечу. Он встрепенулся, еще не очнувшись от сна, и положил очки на стол.

– Спокойной ночи, – прошептал он и ушел в спальню, а я взяла Кози на руки и отнесла в постель, захватив и месье Дюбуа. Она уткнулась в медвежонка, свернулась калачиком и мирно посапывала во сне.

Я стала наводить порядок в гостиной, и тут зазвонил телефон. «Странно, – подумала я. – Кто может звонить в такой час?» И поскорее сняла трубку, чтобы не разбудить мою спящую семью.

– Селина? – звонила Сюзетта, и я услышала, что она плакала.

– Сюзетта? Что с тобой? Все нормально?

– Нет, – всхлипнула она. – Селина, ты была права во всем. – В ее голосе послышалась истерика. – Франц меня обманул. Селина, он обманул меня. – Она так рыдала, что я с трудом разбирала ее слова. – Сегодня я вернулась домой… – У нее уже началась истерика. – Они… Элиана. Селина, Элиана!

– Постой, – сказала я. – Не торопись. Что случилось? – Мое сердце сжалось в тревоге.

– Они забрали его, – сообщила она. – Они пришли к нам домой. Селина, они арестовали его.

У меня задрожали колени, и я рухнула на стул, не зная, что и сказать. Я могла лишь рыдать. Элиан родился с больным телом, но с большим и добрым сердцем. У меня перед глазами встало его лицо, когда он улыбался мне со своего кресла и пытался произнести мое имя – у него всегда получалось «Шел-лена». Их мать Клодин страстно любила его, и мне страшно было подумать, как она переживет этот день. Вот теперь его забрали – по вине Сюзетты. Говорить было нечего, мы сидели на наших кухнях в Париже и рыдали, рыдали.