Самое гордое одиночество - Анна Богданова

– Ну, давайте завтра в четыре часа, – и я, сохраняя чувство собственного достоинства в голосе, назначила ему встречу около ближайшего метро.

– Я вас узнаю! – как-то хвастливо заявил он. – Ведь на обложке книги есть ваша фотография – я каждую линию, каждый изгиб вашего тела наизусть выучил!

«Уж не маньяк ли он?» – пронеслось в голове.

– А вы-то как выглядите?

– Так я в письме написал – 35 лет, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и шрамом на лбу. До завтра, – прошептал он и дал отбой.

Я немедленно перезвонила Икки и пересказала весь наш разговор с Корнеем.

– Так что завтра у метро он тебя ждет! – заключила я.

– Я не поняла что-то! А ты? Ты не пойдешь?

– Зачем? У меня работы выше крыши! Мне про безумного ревнивца надо писать! Ты просила позвонить – я позвонила. Мало того, даже свидание тебе устроила! Чего еще-то?!

– Интересно, а как я его узнаю?

– Я же тебе же русским языком сказала: ему 35 лет, он среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и шрамом на лбу!

– Это какие-то особые приметы для милиции! Он даже не сказал, как одет будет!

– Чем я могу тебе помочь? – Мое ангельское терпение было на исходе.

– Пойдем завтра со мной. Тебя-то он точно узнает – каждый твой изгиб изучил на фото. – Или мне показалось, или на самом деле в ее голосе прозвучали нотки ревности (наверное, все-таки показалось – ведь я пишу роман об этом разрушающем чувстве). – Ты нас только друг другу представишь и можешь идти на все четыре стороны!

– Ладно, – согласилась я, решив, что, вполне возможно, Корней Пчелкин – Иккина судьба.

Я собралась уж было продолжить утешительное письмо родительнице своей, как опять надрывно зазвонил телефон:

– Икки, это я, Анжела!

– Анжела, это не Икки, а Маша.

– Тьфу! Телефоны перепутала! – задыхаясь, проговорила Огурцова. – Ну ладно, тебе первой расскажу.

– Что? Что ты хотела рассказать?

Анжелка молчала, потом замялась:

– Ой! Маш! Не знаю прямо!

– Да что ты не знаешь? – Я ничего не понимала. – Что-нибудь произошло?

– Ой! Мамочки! Не знаю прямо! – повторила она и снова замолкла.

– Говори! – Я была уверена, что у Анжелы что-то стряслось: или ей запретили видеться с детьми, или она рассказала Михаилу о своем интересном положении... А может, они сойтись надумали? Я сгорала от нетерпения. – Анжел, не томи! Что произошло?

– Трагедь! Трагедь произошла! Настоящая! Вот что! – И она завыла в трубку.

– Ты меня пугаешь!

– Я сама от себя такого не ожидала! Я – прелюбодейка и блудница! Ах! Забросайте меня камнями! Я изменила Михаилу! В моей жизни случился еще один мужчина! Ох! Несчастная я, слабая женщина! – запричитала она.

– Кто он? – спросила я, затаив дыхание.

– Все произошло так неожиданно, так быстро, что я даже не поняла ничего. Только когда он ушел, до меня дошло, что я натворила! – Огурцова не слышала меня.

– Кто он?! – перекричала я блудницу.

– Кто, кто! Карп Игоревич! Он вызвался меня провожать... До подъезда дошли, я говорю, спасибо, мол, до свидания, а он мне: «Очень пить хочется, да и зябко на улице. Не угостите чайком?»

– А ты что?

– Что – я? Я ж не зверюга какая-нибудь – конечно, говорю, мне заварки не жалко! Поднялись. Чайник включила, и тут меня повело что-то: голова закружилась, тошнота подступила, но, правда, сразу и отступила. Короче говоря, я на пол упала – обморок со мной сделался, – пояснила она. – Карп Игоревич полотенце схватил, сел на корточки надо мной и давай меня им обмахивать. А когда я в чувства-то пришла, он так рад был! Так рад! Целовать принялся, обнял... Сначала в щеки целовал, в шею, а потом в губы! У меня опять головокружение случилось, только другого характера. Я и не заметила, как он уж не сидит надо мной, а давно уже на мне лежит... Ну, в общем, свершилось! – сумбурно закончила историю своего грехопадения Анжела.

– Н-да, – непроизвольно протянула я – никогда не ожидала от нашей православно-адвентистской подруги ничего подобного.

– Осуждаешь? Осужда-аешь! Так брось, брось в меня камень! – истерично настаивала она – так у нее это получилось, будто не она согрешила, а я.

– Вовсе я тебя не осуждаю! Какое я на это право имею?! Да и вообще, я, что ль, лучше или Икки, Пулька?

– Правда? Спасибо тебе, Маш, спасибо, а то я думала, если ты узнаешь об этом, презирать меня начнешь! – горячо залепетала она и потом в ужасе, словно опомнившись, проговорила: – Что ж я наделала-то?! Маш, а вдруг я от него забеременела? От этого козла старого? Вот ужас!

– Ничего не понимаю! Ты ведь уже беременна! – изумилась я.

– А и то правда! У меня как-то это из головы вылетело совсем! – обрадовалась Огурцова и вдруг захохотала: – Маш, а ты заметила, что он ресницы с бровями тушью, как баба, красит?! Ой! Я не могу! Снег пошел, а у него все потекло! Ха! Ха! Ха! Пока, Машка! Только ты никому не рассказывай, что я тебе сейчас рассказала, особенно Пульке! Ой! Ха! Ха! Ха! – безудержно заржала она и бросила трубку.

В 16.00 следующего дня мы с Икки стояли возле станции ближайшего метро и сосредоточенно вглядывались в толпы прохожих, пытаясь выделить из общей массы мужчину 35 лет, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и шрамом на лбу.

– Интересно, а Пульке Огурцова рассказала о своем грешке? – спросила Икки, которой Анжелка позвонила сразу после меня и поведала свою историю, только несколько в ином свете – что, мол, Карп Игоревич долго ее соблазнял, но она была тверда, как скала, что ни в какой обморок не падала, а член партии «Золотого песка» взял ее буквально силой. «Я же кричать и отбиваться не стала, а расслабилась и попыталась получить удовольствие. Этот совет я по телевизору как-то слышала – если на вас напал насильник, не отбивайтесь, а расслабьтесь и получайте удовольствие», – именно так подруга наша преподнесла Икки вчерашнюю свою измену Михаилу. Что и как там было на самом деле, навсегда останется для нас тайной. – Сдается мне, что это не Горе-Карп ее соблазнил, а Анжелка сама его и снасиловала, – усмехнулась Икки, и в эту минуту к нам подошел мужчина лет сорока, ростом ниже среднего, с серыми, водянистыми небольшими глазками и огромным рубцом, который по диагонали стрелой пролег от левого виска по лбу, прячась где-то в жидких псиво-русых волосах.

– Простите, вы Марья Корытникова?

– Да.

– Я – Корней. Корней Пчелкин, – уточнил он, а я подумала: «Может, он как человек хороший». – Очень рад вас видеть! И очень счастлив, что вы согласились со мной встретиться, что вы не возвышаетесь, а в народ идете.

– Знакомьтесь – это Икки, – представила я свою подругу, а она вдруг задергала плечами. Нет, с ней что-то не то происходит! Однако Корнею, судя по его очарованному взгляду, пришлось по душе это нервное Иккино подергивание плечами.