Милый ангел - Колин Маккалоу

— Миссис Дельвеккио-Шварц, это доктор Дункан Форсайт, один из моих начальников из больницы. Сэр, это мать Фло и домовладелица.

Старая калоша изобразила реверанс.

— Счастлива познакомиться с вами, сэр. — С Фло под мышкой она широкими шагами покинула комнату, не переставая посмеиваться.

— Боже мой! — Мистер Форсайт уставился на меня. — Фло ее родная дочь?

— Миссис Дельвеккио-Шварц говорит, что родная, и я ей верю.

— Наверное, малышка родилась уже в период менопаузы.

— Ее мать говорила, что до самых родов даже не знала, что беременна.

После этого нам целый час было не до слов. Ах, какой мужчина! Мы будто созданы друг для друга.

— Перестань называть меня мистером Форсайтом и сэром, — попросил он первым делом, когда отдышался. — Меня зовут Дункан, ты это знаешь. Я хочу слышать, как ты зовешь меня по имени, Харриет.

— Дункан, — сказала я и повторила: — Дункан, Дункан, Дункан.

Мы опять надолго умолкли, а потом я подогрела тушеную баранину, которую приготовила еще утром, и сварила к ней картофель. Он ел, словно изголодался.

— Тебя не смущает то, что я женат? — спросил он, подбирая соус кусочком хлеба.

— Нет, Дункан. Вчера я поняла, что ты сначала все обдумал и только потом приехал ко мне. Если ты считаешь, что твой брак ни при чем, значит, он и меня не смущает.

Но разумеется, он не мог не думать о том, что женат, и пустился в объяснения — более подробные, чем мне хотелось бы. Как тяготило его чувство вины! Он винил себя в том, что его тянуло ко мне; его жена была бесчувственной ледышкой и воспринимала его как живой кошелек. Так относятся к врачам многие женщины, которые выходят за них замуж. Слушая разговоры Крис и нашей медсестры, я уже знала, что мистер Форсайт женат на их однокурснице — самой хорошенькой и веселой медсестре выпуска. В те времена сам Дункан был наиболее видным и симпатичным холостым ординатором Королевской больницы. Вдобавок ко всему его семья до неприличия богата. Старая финансовая аристократия, как выразилась медсестра с затаенной завистью в голосе. Это звучит внушительно в стране, которая сама еще очень молода, но вряд ли австралийские представления об аристократии совпадают с английскими.

Первые несколько лет Дункан и Кэти были счастливы, он приобретал известность как специалист, а она родила двух мальчиков. Марку тринадцать лет, Джеффри одиннадцать. Дункан нежно любит их, но почти не видит: мотается на своем «ягуаре» от пациента к пациенту, пропадает в операционных, консультационных центрах, палатах, принимает амбулаторных больных. У меня на языке уже вертелся вопрос, какого черта они поселились в Северном предместье, если все больницы находятся на противоположном конце Сиднея, — это же неудобно для всех. В больнице Винни почти все штатные врачи — католики или евреи, которые благоразумно селятся в Восточном предместье.

Но я ничего не сказала — сообразила, что ответ Дункана не будет иметь никакого отношения к действительности. А действительность такова: женам наших врачей нравится жить не где-нибудь, а в Северном предместье. Они вьют гнездышки между Линдфилдом и Варунгой, где можно без опасений кататься по пустым шоссе на симпатичных британских автомобильчиках, собираться, чтобы поиграть в бридж и вист, заседать в дамских комитетах, играть в теннис. Их дети посещают шикарные частные школы в том же районе, где сохранились большие участки настоящего леса. Северное предместье — идиллическое место обитания богатых жен.

Во всяком случае, Кэти Форсайт представлялась мне избалованной стервой, хотя Дункан решительно защищал ее и считал виноватым в измене только себя. И подсознательно взваливал часть вины на меня.

— Ты ведьма, милая моя, — сказал он, взяв меня за руку. — Ты меня околдовала.

Ну и что тут скажешь? Я промолчала.

Он поднес мою ладонь к губам и поцеловал.

— Ты не представляешь, каково это — слишком преуспевать, — продолжал он, — но я тебе объясню. Близкие не в состоянии понять, что ты любишь не деньги, а работу как таковую. Создается впечатление, будто ты принадлежишь всем, но только не себе. Даже на работе, которая в том и заключается, чтобы дарить людям радость, приходится постоянно следить за тем, как бы не всколыхнуть затхлый больничный пруд. Мой дядя — председатель правления больницы, и это долгие годы здорово мешало мне. Мне вполне хватало должности младшего врача: время оставалось и для научной работы, и для пациентов. Но с тех пор, как я стая старшим врачом отделения, мне приходится часами торчать на собраниях и совещаниях. Больничная политика ничем не лучше любой другой.

— Наверное, тоска жуткая, — посочувствовала я, впечатленная тем, что совсем не дядя подталкивал его вверх по служебной лестнице. Дункан Форсайт таков, каким он кажется, — очень милый, порядочный, образованный, умный человек. — Не беда, Дункан. Будет у тебя свободный часок — приезжай, на Виктория-стрит тебе всегда рады.

Конечно, он ожидал услышать совсем не это. Он ждал признаний в страстной любви, уверений, что ради него я сверну горы, буду стирать ему носки и делать фелляцию. Что ж, носки — это можно, а фелляцию я уже отчасти попробовала, если так можно выразиться. Но я пока не знаю, хочу вручить ему ключи от моего сердца или нет. Мне очень жаль его, он мне нравится, нам хорошо вдвоем в постели, у нас есть общие интересы — наша работа. Но любовь? Если это и есть ключ к моему сердцу, тогда никакой любви.

Дункан уехал в девять вечера, а я еще час просидела, думая о нас, но так и не уверовала, что безумно люблю его. Потому что я не прощу себя, если пожертвую ради него свободой. Я сказала миссис Дельвеккио-Шварц чистую правду: мне не нужен роскошный особняк и статус жены врача.

Перечитала субботние записи и поняла, насколько переменчиво мое отношение к Дункану. Сначала мне казалось, что я влюблена. А теперь я готова поклясться в любых чувствах, но только не в любви. Что могло измениться всего за двадцать четыре часа? Видимо, его рассказ о собственной жизни и о жене. Это она вынудила его занять ответственный пост!