Глашенька - Анна Берсенева

– Скатерть расстилай, обедать в зале будем, – говорила мама из кухни; в такт ее словам скворчало что-то на сковородке. – Грибы в сметане, как ты любишь.

Глаша открыла буфет, чтобы достать посуду и скатерть. Пахнуло оттуда привычными детскими запахами: ваниль, апельсиновые корочки, корица, мята.

– Надолго ты в Москву?

Мама принесла из кухни две тарелки, на которые уже были выложены грибы с картошкой.

– На три дня. Мам, ну куда мне столько? – попыталась было возразить Глаша. – В меня не влезет!

– Ничего, попрыгаешь – и влезет, – улыбнулась мама. – Худая, как воробышек, смотреть больно. Одна ты едешь? – словно бы мимоходом поинтересовалась она.

– Да.

Мама вздохнула. Ее отношение к дочкиной жизни было Глаше известно, и слушать об этом в разных вариациях она не хотела. Однажды Глаша попросила маму не сетовать на ее счет и не плакать, и та, привыкнув во всем с дочкой соглашаться – после папиной смерти эта привычка лишь обострилась у нее, – мнения своего больше не высказывала.

Хотя обиняками не прочь была дать Глаше какой-нибудь полезный в ее представлении совет.

По выражению ее лица Глаша поняла, что именно это мама намеревается сделать и сейчас, в промежутке между картошкой с грибами и чаем с пирогами.

– Ты Ирину Александровну помнишь? – приступила мама к своему намерению.

– Нет, – улыбнулась Глаша.

– Ну как же? В собесе со мной работала. Такая приличная, умная женщина. Она нам для тебя еще собрание сочинений Толстого подписала, у нее подруга книжным магазином заведовала.

Собрание сочинений Толстого было подарено Глаше в день, когда она пошла в школу, и, конечно, в том возрасте ее не интересовало, откуда оно взялось.

– Ну вот, – продолжала мама, – встретила я ее на днях. И представь, что она мне рассказала: у нее такая необыкновенная подруга появилась!

– Да? – рассеянно переспросила Глаша.

Она думала о том, позвонить ли Виталию, чтобы сообщить о своем приезде. Новости из жизни неведомой Ирины Александровны, конечно, проходили при этом мимо ее сознания.

– Правда, правда, – заверила мама. – Истинно что необыкновенная. Такая, знаешь… С особыми способностями.

– Экстрасенс, что ли? – улыбнулась Глаша.

Мама так привыкла общаться только с хорошими людьми – среди ее подруг и знакомых плохих просто не было, – что была доверчива, как ребенок. Любой распространитель чудо-зажигалок, совмещенных с отвертками, или способов борьбы с бессонницей, или еще каких-нибудь бессмысленных приспособлений и методик мог убедить ее в том, что предлагает нечто такое, без чего невозможно прожить.

– Не экстрасенс, а ясновидящая, – с наивной убежденностью ответила мама. – И напрасно ты смеешься. Она про все правду знает.

Услышав о возможности знать правду про все, Глаша едва сдержала не улыбку уже, а смех.

– Я не улыбаюсь, – заверила она. – Просто я тоже недавно про какую-то ясновидящую, не то даже колдунью слышала. Слишком много их что-то развелось.

– Не знаю, про кого ты слышала, а Натэлла все по-настоящему видит.

Глаша вздрогнула, услышав то самое имя, которое называла Анечка Незвецкая, когда рассказывала про свой визит к колдунье. Совпадение было если и случайное, то неприятное.

– У Ирины Александровны дочка в больницу попала, – продолжала тем временем мама. – С очень нехорошим диагнозом. И Натэлла сказала, что нехорошее не подтвердится, а просто это почечная колика. Так оно и вышло! Опухоль не нашли, приступ сняли, и все у них теперь хорошо.

– Да, интересно, – пожала плечами Глаша.

– Доча… – В мамином голосе мелькнули робкие и жалобные интонации. – Сходила бы ты к ней, а?

– Зачем? – вздохнула Глаша.

– Ну как же зачем? Она бы тебе рассказала, что у тебя дальше-то будет. Ведь тебе тридцать два года уже, ведь немало это, и умница ты у меня, и красавица, а в личной жизни никакой определенности.

Если бы все эти глупости про умницу-красавицу с неопределенной личной жизнью сказал Глаше кто-нибудь другой, она просто встала бы и ушла. Но что ответишь, когда это говорит мама?

Впрочем, еще месяц назад Глаша и маме ответила бы, что определенность в ее жизни есть и что никакого давления своего возраста она не ощущает, и вызвала бы тем самым новые мамины сетования, может быть, даже слезы.

Но сейчас она понимала, что сказать все это уже не может, потому что это – неправда. И возраст свой она ощущает, и то, что она считала в своей жизни пусть не радостным, но определенным, теперь ей таковым не представляется.

Глаша вспомнила, как сидели они с Лазарем в вагоне-ресторане, покачивалась в бокале темная роза и она подумала вдруг, что до сих пор только собиралась жить, а теперь жизнь ее началась – в ту минуту, когда Лазарь взглянул на нее в полумраке тамбура и она поняла, что источник света находится у него в глазах.

Да, в ту ночь она вступала в жизнь, как в море, и думала, что, подобно морю, жизнь ее будет сплошной, единой. И вот теперь, спустя пятнадцать лет, оказалось, что это не так.

Теперь заканчивался какой-то очень важный кусок ее жизни. Он был огромным, долгим, он всю ее переменил, – но теперь он заканчивался. Глаша чувствовала это так же ясно, как без всяких объяснений чувствует человек, что заканчивается весна и начинается лето или что осень вот-вот сменится зимою.

– Сходи, доченька, – повторила мама. – Ну хоть ради меня, хоть ради папиной памяти. И мое бы сердце успокоилось, и он бы на тебя с неба спокойно смотрел.

Картина жизни и смерти была в мамином сознании такой стройной, что разрушать ее было бы просто бессовестно.

– Схожу, – вздохнула Глаша.