Бабушка на сносях - Наталья Нестерова

Подскочила к двери и прижалась ухом.

— Она не может подойти, — говорил Лешка. — Что? Нет, извините, и трубку ей передать я не могу. Что? — Он несколько секунд помолчал и закричал в сторону двери в ванную:

— Мама! Человек звонит из аэропорта. Что? Мама, это Волков, у него через две минуты отлетает самолет.

Я включила воду на полную — вот мой ответ.

Шум воды мешал подслушивать.

— Что передать, вы с работы? — спрашивал Лешка. — Перезвоните? Хорошо, до свидания!

Не развернул машину, не приехал — улетел.

Последняя надежда рухнула. Что же ты, Олег, так меня подвел? О ком-то читала: у него внешность льва и сердце кролика. У тебя сердце кролика?

Стоп! Его сердце и прочие органы, а также части тела, вроде милых глаз, меня более не интересуют.

Я запрещаю себе думать о них. У меня есть о ком заботиться. Ишь, стучится в животе. Девочка, твой папа нас бросил. Давай его тоже пошлем к чертовой бабушке? Его бабушка тебе родня, не будем осквернять ее прах. Так, куда мы пошлем твоего отца? Правильно! Но маленькие девочки не должны говорить таких слов! Забудь их! Глубокий вдох, выдох. Все! Послали!

Думаем дальше. Мелькала какая-то мысль, близкая к гениальной. Вот! Уехать! Бежать, скрыться, родить и отсидеться!

Я даже подскочила на месте — так мне понравилась идея разом решить все проблемы. Одним махом все побивахом. Я, мы с ребенком вам не нужны? И не навязываемся! До свидания!

Вопрос, куда податься. Хорошо бы к Любе на Майорку! В роскошных условиях родить, кормить грудью… Мимо цели! Люба от собственных проблем убегает, мои ей подавно не нужны.

Из родственников у меня только двоюродный брат в Кургане. Мы виделись три или четыре раза в жизни, практически чужие люди. Родными были Любина и Антона родня в Херсоне и Брянске. Они, конечно, приютят, но тоже не возрадуются.

Мне требуется место, где меня нельзя обнаружить, то есть я могу находиться там, не вызывая подозрений. Это где такое найти? Надо думать!

Я закрыла воду и вышла из ванной.

— Вы купались? — удивленно спросила Лика, глядя на мой костюм с шелковой блузкой под пиджаком и гладкую прическу.

Плохой из меня подпольщик, даже окунуться и в халат переодеться не догадалась.

— Что-то голова закружилась, — соврала я. — Наверное, опять давление упало.

— Кофе? — участливо предложила Лика.

— Спасибо, ребенок! Попозже. Ты витамины пила? Ноги не промочила? Как себя чувствуешь?

* * *

Среди ночи раздался звонок. Я схватила трубку и хриплым спросонья голосом ответила:

— Алло!

— Извините за поздний звонок! Могу я поговорить с Кирой Анатольевной?

Это был Олег.

— Не можете! — ответила я и положила трубку.

Босая, прошлепала в угол комнаты, встала на четвереньки и залезла рукой в угол. Телефонная вилка сидела прочно, но я ее все-таки выдрала.

Два следующих дня Лешка, у которого отрубился Интернет, ругался по сотовому с телефонной станцией. Пока не пришел мастер и не вставил вилку в розетку.

— Какой идиот вилку вытащил? — бушевал Лешка. — Я двое суток с обрезанием, от мира отключен.

— Сама отвалилась? — предложила я версию.

В последнее время на ниве вранья делаю поразительные успехи.

— Сама не могла! — осуждающе смотрел на меня сын. — А Лика со своим животом туда не подлезет.

— Если мама говорит, что не она, — непривычным для нее строгим тоном проговорила Лика, — значит, не она!

Лика не в прямом обращении, а в повествовательной речи стала называть меня мамой.

Она поставила точку, заклеймив Лешку его же выраженьицем:

— Сначала завизируй, потом импровизируй!

Что означало: сначала удостоверься, потом обвиняй!