Там, где течет молоко и мед - Елена Минкина-Тайчер

– Этого не может быть! – папа хватается за голову. – Просто безумие, настоящее безумие!

Люблю знакомые фразы. Помогают жить. Особенно когда вокруг все малознакомое или совсем чужое.

– Ма нишма? – ласково спрашивает соседка по лестничной площадке. – Ма шломех? Аколь беседер?

Седьмой месяц мы живем в Израиле. Правда, «живем» в данном случае не очень точное слово, мы выживаем, выплываем сквозь волны отчаяния и ужаса, тянем в гору жесткий негнущийся крест воспоминаний и сожалений. Благо Голгофа тут же, рядом, можно за час доехать на автобусе.

«Миштара, мемшала, иштальмут, итмахут»[1], – целыми днями как заведенный бормочет Саша, обмотав голову мокрым полотенцем.

– Соня, ты ощущаешь хоть какую-то разницу в этих словах?

– Не может быть! – папа, обряженный в шорты и шлепанцы и жутко похожий на продавца ракушек из моего курортного детства, тихо ожесточенно спорит с мамой. – Только не оправдывай! Не оправдывай, прошу тебя! Боже мой, какой позор!

– Не суди, – шепчет мама, – человек не всегда волен выбирать. Ничего особенного не случилось.

Что настораживает меня в их разговоре? Ах да, мама и папа поменялись местами! Ведь обычно мама переживает, а папа ее утешает.

– Господа, – строго говорю я, – огласите тему диспута, пожалуйста!

Папа смотрит в окно. Наверное, незабываемое зрелище, особенно если учесть, что на улице 32 градуса и жалюзи плотно закрыты. Мама усиленно вяжет носок.

– Да что случилось? – я ужасно пугаюсь и опять перестаю дышать, как при разговоре с Катериной.

Да-а, мамины гены явно прижились в моем организме.

– Майя уезжает в Германию, – говорит мама, не отрываясь от носка.

– Зачем? – ох, главное – вовремя задать умный вопрос.

– За светлым будущим! – восклицает папа. – Пора строить планы, ей как раз исполнилось восемьдесят!

– Арон, не язви, – мама переворачивает носок на следующую спицу, пять штук, целая наука.

Терпеть не могу, когда вяжут носки!

– Да можете вы объяснить толком, в конце концов?!

– Нечего объяснять. Янис с Линдой решили эмигрировать в Германию. В Литве разруха и неразбериха, мальчики рвутся в Европу – другое образование, другие перспективы, вот они и подали документы. И Майю забирают с собой. Не может же она остаться одна!

– Господа! – ору я как можно жизнерадостнее. – Не вижу катастрофы. Фашизм давно уничтожен, и немцы стали другими, хорошими людьми. К тому же сегодня весь мир сдвинулся, почему бы и Янису не поучаствовать! Только я не понимаю, пап, разве литовцам так просто переехать в Германию?

– Литовцам – непросто, а евреям – вполне. Именно в Германию. Потому что у твоих хороших немцев коллективное чувство вины. Буквально ночи не спят от раскаяния, и пепел сожженных стучит в их израненное сердце. Что может быть лучше коллективного чувства!

– Подожди ворчать! Я ничего не понимаю, Линда и дети… Разве они евреи?

– В принципе, фамилия наследуется по отцу, – устало говорит папа. – Вполне законно. Янис поменял фамилию и национальность, а за ним и вся семья. Они теперь все Шнеерзоны. Вот Слава бы порадовался! Гулял бы себе по Германии, слушал незабываемую немецкую речь и радовался, радовался…

– Товарищи, давайте трезво смотреть на жизнь, пока она нас окончательно не прихлопнула. Ведь еще глупее им приехать сюда, пусть даже Шнеерзонами. Переварить наш Восток без специальной подготовки? Кашрут, сохнут, черные шляпы, Министерство абсорбции, Песах, Пурим…

– И говорят, там климат легче для пожилых, – быстро соглашается мама, не отрываясь от своего дурацкого носка, – и пособие больше…

– Да, пособие – это дело, – говорит папа, – это аргумент, это не какие-нибудь там тридцать сребреников…

Дверь с треском открывается, обдавая нас влажным паром с улицы.

– Соня, – кричит Саша, обтирая рукавом обгоревшее потное лицо, – Соня, я прошел предварительное собеседование, и меня направили в хирургию! Правда, пока без права оперировать, но в хирургию! Ты слышишь?!

* * *

Я сижу на остановке и жду Машку. Нет, не поздно, и не темно, и по улицам здесь ходить не опасно, просто хочется иногда повидать родное дитя. Заодно пройдемся пешком, на автобусе сэкономим.

Рядом со мной в скверике шумит группка здоровенных смуглых парней в разноцветных футболках, двое крутятся на турнике, остальные просто с разбегу переворачиваются в воздухе, отлетая от земли, как резиновые мячики. Интересно, как природа ухитряется создать такое разнообразие лиц из одинаковых коротких стрижек и наглых темных глазищ? «Лица» подмигивают проходящим девчонкам и радостно гогочут, совершенно не зная, что еврейскому мальчишке от рождения назначены робость, неловкость и узкие плечи. Вдруг вся компания охает и застывает в коллективном восторге. Нет сомнений – в конце улицы появилась Маша, плавно переставляя свои бесконечные ноги и потряхивая золотистой головой. Как быстро, как невозможно быстро лягушонок превращается в прекрасную принцессу. Жаль, что рядом не видно королевы-матери…

– Эй, краса-выца! – старательно выговаривает самый шикарный под одобрительный гул друзей. – Эй, иды суда, тры шекель дам!