Архивариус, или Игрушка для большой девочки (переиздание) - Владимир Купрашевич

Корнилыч пробормотал что-то нечленораздельное.

— Где же твои принципы? Первой попавшейся потаскушке, какой ты меня считаешь, отдаешь семейные ценности. Конечно, ты по другому не мог подумать. Я ведь старалась, как могла … Очень уж хотелось испробовать свои коготки на безнадежном материале. Что за победа охмурить мальчишку — у него всегда топорщится, а вот реанимировать такое… Через пару недель мы уедем, но ты можешь выгнать нас уже сегодня. …

Корнилыч сидел неподвижно, не поднимая глаз, но и без того хорошо представлял ее разгоряченное лицо, повлажневшие глаза. Его не удивила и даже не озадачила реакция женщины, которая только что сама, по сути, провоцировала его…

Ксюша оттолкнулась от стола, быстро пошла к выходу, но у двери остановилась.

— Если будешь иметь дело с проституткой, имей в виду, что они предпочитают наличные. И, желательно, в долларах. Зеленые такие бумажечки.

Дверь громко хлопнула.

На улице свежий ветерок немного охладил ее пылающее лицо и она стала приходить в себя. Отчего, собственно, истерика? Она хотела поставить его на колени и она это сделала. Следовало бы торжествовать… Но с чего она набросилась на него — разве он мог предположить, что ею движет нечто иное? Что это иное она не могла понять раньше, а еще меньше сейчас.

Хотя Ксюшу и оскорбляло, что он принимает ее за потаскушку, но при трезвом размышлении понимала, что наверное иначе не объяснить, зачем с таким усердием и расчетливостью загоняет она безобидного пожилого человека в угол. Но самое неожиданное это то, что это безумие подхватило ее саму. А если бы не алкоголики с нижнего этажа?!.. Идиоты безрукие!

Даже сейчас, в порыве раскаяния Ксюша догадывалась, что этим эпизодом дело не кончится, потому что в голову невольно выстраивались мысли об очередной западне. Попробуй, разберись тут… И посоветоваться не с кем. Кто бы мог понять ее? Подруга? Та вообще бы заявила, что Ксюша просто дура — упустила возможность принять самое действенное лекарство. Сейчас бы уже забыла, в какую сторону открывается дверь к архив. Вообще то, может быть, она и права… Ну плотники, вообще-то, козлы!

Архивариус, оставшись один долго бродил между стеллажами, остановился у окна, выглянул наружу на небольшой аккуратный сквер с диагональной дорожкой посыпанной красноватым песком. У середины дорожки серая гранитная плита, с низким бордюром. Архивариус никогда раньше ее не видел. Какой-то прохожий, в длинном черном плаще, с обнаженной головой стоял перед памятником и, вероятно, читал текст, который из окна разобрать было невозможно. Похоже, что захоронение свежее. Но чье и почему здесь? Прохожий вдруг оглянулся на окно у которого стоял архивариус. Лицо как-будто знакомое. Не сам ли это он?

Голос неугомонного Петелькина, опять забредшего в архив, вернул Корнилыча к действительности. Он вздрогнул, и изображение за окном сменилось на знакомый двор с тропинкой вдоль здания и густым кустарником вдоль металлического забора с коваными наконечниками…

На период ремонта третьего этажа этого баламута подсаживали в архив. Это были жуткие дни, для Корнылича На первый взгляд серьезный человек, средних лет, с ученой степенью на деле оказался невыносимо легкомысленным болтуном, единственной темой словесных исследований которого были женщины. Порнографических журналов в его рабочем столе было больше чем деловых бумаг, и он усиленно пытался приобщить к созерцанию женских прелестей самого архивариуса. Кроме того, он нередко закладывал за воротник, и частенько являлся на работу окрыленным. Но, самым ужасным было его пристрастие к табаку. Он смолил беспрерывно казалось, все, что могло источать при тлении смрад.

Озабоченность, которую Петелькин носил на лице, не говорила ни о чем. Он мог, не меняя выражения нести такую околесицу, что у дворника завяли бы уши. На этот раз он вспомнил, что забыл захватить подборку материалов к отчету минувшего года об уровне рождаемости дефективных детей, которую когда-то просил подготовить архивариуса. Корнилыч напомнил, что подборка была сделана, но срок отчетности давно прошел и он снова разложил подготовленные документы по своим местам.

— Как?! — изумился научный сотрудник. — Нет, вас пора увольнять, гнать поганой метлой, а архив ваш сжечь. А, когда весь этот тлен выгорит, оборудовать кабак со стриптизом. Представьте, старина, как в ваших патриархальных стенах, где-то вот здесь, под сводами, молоденькая, стройная девушка, предположим, наша Ксюша обнажает свои прелести в потоке цветомузыки, под звон хрусталя, в волнах ароматов от марочных вин, коньяка и фруктов…

— И в клубах дыма, — прервал его фантазии архивариус. — Пожалуйста, не курите здесь. Нельзя.

— Да! Те дни, что я провел с вами, были для меня сущей пыткой, вы меня замордовали своими нравоучениями, борьбой с курением, алкоголем… Нет, вашу богадельню нужно просто развалить бульдозером, а вас предварительно запереть здесь, чтобы, не дай бог, не выскочили.

К удивлению Петелькина Корнилыч согласно кивнул головой.

— Может быть вы и правы.

— Что-то я вас сегодня не узнаю, — озадачился баламут и счел за разумное удалиться.

Ксения вернулась в институт, зашла в отдел кадров и предупредила Коклюшкину, что уйдет раньше окончания рабочего дня — плохо себя чувствует… Кадровичка, вопреки ожиданиям не возмутилась, а, напротив, с многозначительным видом кивнула.

— Ну, в таком положении это бывает. Конечно, иди, если уборку закончила. Кушай больше солененького…

Ксения не сразу поняла, какое положение имеет в виду инспекторша, а когда до нее дошло, не стала переубеждать участливую тетку. Пусть думает, что хочет… Не до нее. Все, что ей хотелось — реабилитировать себя, снова увидеть блеск в его оживших глазах… Только бы он не впал снова в свое состояние ископаемого динозавра. Она готова была умолять простить ее за свою дикую выходку, объяснить, почему встала на дыбы…, если бы сама понимала, что с ней происходит. Может быть в самом деле обратиться к психиатру, или какой-нибудь бабке-знахарке.

Дома никого не было и Ксения, попив чаю, принялась ждать хозяина, заново продумывая свое покаяние … С каждым вариантом слова становились все лживее, зато теплее и убедительнее…, но Корнилыч домой больше не вернулся.

Недалеко от сквера, у которого она с Женей договорилась встретиться, Ксюша зашла в гастроном, купила маленькую бутылочку водки, соленый огурец и четвертинку ржаного хлеба.

Вернувшись назад, она уже застала Женю, озиравшуюся по сторонам.

— Не оторвала тебя от приятных занятий? — поинтересовалась Ксюша.

— Какие приятности могут быть в учебе? Разве что в преодолении неприятностей. Одна эта математика столько счастья приносит! Особенно матанализ… провалился бы он … в другой анализ. Ну, что у тебя за программа?

Ксения деловито огляделась.

— Пойдем в скверик, там, в углу скамейка и столик, как раз то, что нужно.

— Что-то предстоит?! — воодушевилась подруга.

— Что-то, — подтвердила Ксения.