Солнечная богиня - Татьяна Тронина

– Оля! А я уж тебе собирался звонить…

– А я у Фани была. – Оля поцеловала его в прохладную, гладко выбритую щеку. – Я ей говорю, надо Олежку осанку исправлять, а она…

– Делать тебе нечего! – попенял Викентий. – Пускай она сама со своим ребенком разбирается… Не лезь не в свое дело.

– Я знаю, – тут же согласилась Оля. – Но мне так Олежка жалко… Фаня даже как будто рассердилась на меня, когда я предложила водить его на массаж.

– Фаня – клиническая идиотка, – брезгливо произнес Викентий.

Оля посмотрела на него и засмеялась.

– А Фаня говорила, что лет десять назад у вас с ней было что-то вроде романа…

– Ты ревнуешь? – с изумлением спросил он.

– Нет, что ты! Это же было до меня, десять лет назад… – искренне веселилась Оля. – Хотя…

– Никогда не ревнуй меня к этой Фане, – строго произнес Викентий. – К кому угодно, только не к ней. Дело в том, что лет десять назад она действительно меня домогалась, если можно так выразиться… Бр-р! Наглая, нахальная, упрямая… Не женщина, а танк! Она и мужа своего уморила, кстати.

Оля неожиданно вспомнила историю, когда-то рассказанную ей Эммой Петровной. О том, как младший сын Степана Андреевича, Павел, соблазнил юную Стефанию и та даже пыталась повеситься… «Не очень-то похоже на Фаню, – мелькнуло у Оли в голове. – Хотя, может быть, лет двадцать назад она была совершенно другим человеком. И это Павел сделал ее такой…»

Оля хотела спросить жениха о Павле, но передумала. В этом доме о нем старались не говорить лишний раз.

…Вечером Викентий зашел к ней в комнату.

– Не спишь?

– Нет… – она отложила в сторону детектив, который читала до того. Под потолком вокруг лампы вился рой мотыльков.

Викентий обнял ее.

– Я так боюсь потерять тебя… – пожаловался он, уткнувшись ей в волосы. – Каждый раз, когда ты куда-то исчезаешь, я думаю о том, что ты снова решила меня бросить. Вот и сегодня я вернулся, а тебя нет… – снова напомнил он.

– Я никогда тебя не брошу. Я тебя люблю!

Они принялись целоваться. Мотыльки бились о лампу. Викентий торопливо выключил свет и снова вернулся к Оле.

– Ты пахнешь цветами… У тебя такая нежная кожа!

– Самый лучший, самый хороший… – она исступленно обнимала его, словно цеплялась за спасательный круг.

Старая пружинистая кровать предательски заскрипела.

– Тс-с, тише… – выдохнул Викентий. Его ладони были горячи, каждое прикосновение обжигало Олю.

Если дом Степана Андреевича и внутри, и снаружи поражал барской роскошью, то все пристройки и флигельки – словом, то, где жили его родственники и останавливались на время гости, были обставлены очень скромно, по минимуму. Олина комната не отличалась от прочих – старая кровать, шкаф времен соцреализма, умывальник с холодной водой… Из роскошеств было только одно – на стене висела репродукция картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» в широкой золоченой раме.

В данный момент рама поблескивала отраженным светом луны, плывшей за окном.

– Ты только моя… только моя! – едва слышно шептал Викентий. – Никому не отдам…

Оля все сильнее прижимала его к себе. Старая кровать издала что-то вроде визга… Викентий замер.

Наверху загромыхал стул, и Эмма Петровна позвала:

– Кеша… Кеша, ты где?

– Не уходи! – умоляюще прошептала Оля, держа его за руки. – Куда ты? Не уходи…

– Я сейчас, – он вскочил, быстро стал одеваться.

– Кеша, она же просто так тебя зовет! – сердито прошептала Оля.

– Нет, я так не могу… – раздраженно ответил он.

Оля, закутавшись в простыню, тоже вскочила с кровати.

– Послушай, это невозможно…Так нельзя!

– Что нельзя?

– Ты… ты в любой момент готов сорваться с места. Ты не можешь расслабиться и полностью отдаться своим чувствам… Ты говоришь, что любишь меня, а сам ведешь себя так, как будто совершаешь нечто непристойное…

– А разве нет? – усмехнулся он в темноте. – Здесь такие тонкие стены и такие скрипучие кровати, что полностью расслабиться нельзя!

Оля прижалась к нему.

– Знаешь, чего я боюсь?.. – прошептала она.

– Чего?

– Что ничего не изменится. Даже после того, как мы станем мужем и женой – уже официально…

– Оля, мы же не с мамой будем жить! – возразил он. – А у тебя… Потом купим квартиру побольше, это сейчас не проблема.

– Даже если не с мамой… Все равно Эмма Петровна даже на расстоянии будет контролировать тебя.

– Оля, это моя мама… Конечно, у вас сейчас не все ладится, но потом вы привыкнете друг к другу. Все будет хорошо…

– Ладно, иди… – Оля оттолкнула его.

Викентий ушел, и она осталась одна.

Легла на скомканную постель и закрыла глаза.

На небольшой полянке в саду, в окружении яблонь, стоял Ярослав Глебович Силантьев, в старых широких джинсах и перепачканной краской безрукавке, с разметавшимися по плечам длинными седыми волосами, и, закусив губу, ожесточенно водил кистью по холсту.

Ярослав Глебович был художником, горьким пьяницей и мизантропом.

Вообще непонятно, по какой причине он жил у Степана Андреевича, но, вероятно, причины все же были.

– Добрый день, – поздоровалась Оля, проходя мимо Силантьева.

– Добрый… – отрывисто буркнул тот в ответ.

Оля уже приблизилась к тому месту, где аллея сворачивала в сторону, как Силантьев позвал ее:

– Ольга!

– Да?.. – обернулась та.

– Можно вас на минутку…

Оля подошла к Ярославу Глебовичу. На холсте расползались бело-желто-зеленые пятна, которые ничуть не походили на яблоневый сад, который в данный момент художник писал с натуры. Скорее будущая картина напоминала разлившуюся по столу окрошку – с островками рубленого яйца и зеленого лука.

– Вот что, Ольга… Как у вас со временем? – отрывисто спросил он.

– Нормально… А почему вы спрашиваете? – пожала она плечами.

Вблизи от Силантьева странно пахло – смесью скипидара и валерьяновых капель. В длинных волосах у него запуталось несколько жухлых листьев.

– С трех до четырех – вас устраивает это время? – недовольно буркнул он. – Я бы хотел вас писать… Природа, понимаете, опостылела, ни одного подходящего лица вокруг… Тут эта Мура ко мне привязалась, чтобы я написал с нее портрет, но я ее погнал. Уж лучше вы, чем это чучело!

– А, понятно… – неопределенно протянула Оля. Убить целый час времени на позирование?.. И еще неизвестно, какой ее изобразит Ярослав Глебович! – Я подумаю.