В канун Рождества - Розамунда Пилчер

Элфрида нашла чайник, налила воду и поставила на плиту. Она повернулась к Оскару — он сидел, прислонясь спиной к теплой печке.

— Я хотела бы найти для вас нужные слова, но не умею, Оскар. Простите меня. Я очень сожалею, что ни о чем не знала. Я тут же приехала бы из Корнуолла. И успела хотя бы на похороны.

Он передвинул стул к кухонному столу, оперся локтями о стол и спрятал лицо в ладонях. На какое-то мгновение ей показалось, что он плачет, и она испугалась. Она слышала свой голос как бы со стороны.

— Сама не знаю почему, но за целый месяц я ни разу даже не заглянула в газету. Никакого предчувствия. Пока сегодня…

Оскар медленно отнял от лица ладони, и она увидела, что он не плачет, но в глазах была такая боль, что уж лучше бы он плакал. Он сказал:

— Я бы сообщил вам, но не имел ни малейшего представления, где вы.

— Мне и в голову не приходило, что вам понадобится мой адрес. — Элфрида глубоко вздохнула. — Оскар, я хорошо знаю, что это такое — терять близких. Все то время, что Джимбо болел, я знала, что это конец, что он никогда не поправится. Но когда он умер, оказалось, что я совершенно не готова к чудовищной боли и страшной пустоте. Я знаю: то, что я пережила тогда, всего лишь малая крупица того, что предстоит выстрадать вам. И я ничего не могу сделать, я ничем не могу вам помочь, не могу облегчить вам эту боль.

— Вы здесь…

— Если вы хотите поговорить, я готова слушать.

— Еще не сейчас.

— Знаю. Слишком рано. Слишком скоро.

— Викарий пришел ко мне почти сразу после того, как это случилось. Мне только что сообщили, что Глория и Франческа погибли. Он старался успокоить меня и все говорил о Боге, а я думал: неужели он совсем лишен человеческих чувств? Вы как-то спросили меня, религиозен ли я, и я понял, что не могу ответить на ваш вопрос. Я только знал, что музыка и моя работа, мой хор значат для меня больше, чем любая церковная догма. Те Deum. Помните тот день, когда мы впервые встретились у церкви, и вы сказали, что вам особенно понравилось исполнение Те Deum? Слова и мелодия наполняли меня верой в добро и, быть может, в вечность.

Тебя, Бога, хвалим. Тебя, Господи, исповедуем.

Тебя, Отца Вечного, вся земля величает.

Под мощные звуки органа, слыша мальчишечьи голоса, взмывающие вверх, я воистину верил и думал, что мою веру ничто не сможет поколебать.

Он смолк. Элфрида не сразу осмелилась спросить:

— А теперь?

— Все это дела Божьи. Но я не могу верить в Бога, который забрал у меня Франческу. Я отослал викария домой. Кажется, он обиделся.

— Бедняга!

— Переживет, можете не сомневаться.

Вода закипела. И очень кстати. Элфрида отыскала заварочный чайник, насыпала в него чаю, залила кипятком. Взяла еще одну кружку, для себя, отнесла все на стол и села напротив Оскара. Вот так же они сидели в тот день — вечность тому назад — накануне ее отъезда в Корнуолл в домике на Пултонс-роу.

— Кажется, вы любите крепкий чай?

— Да.

Она налила себе и оставила чайник настаиваться.

— Гектор рассказал мне о ваших пасынках и о их намерении продать дом.

— Они считают, что я должен перебраться в дом для престарелых, в «Прайори». Это викторианская усадьба, где устроили приют для немощных джентльменов.

— А вы этого не хотите?

— Признаюсь, нет.

— Что же вы намерены делать?

— Я хотел бы остаться один, зализывать раны. Но только не здесь. Джайлз и Кроуфорд хотят, чтобы я как можно скорее убрался отсюда, спешат выставить дом на продажу.

— Твари! — Элфрида налила в кружку черного, как чернила, чаю и подвинула ее Оскару. Он плеснул туда немного молока и отхлебнул. Она сказала: — Гектор Маклеллан рассказал мне о том, что предлагает вам. По-моему, это неплохая идея.

— Элфрида, это безумие.

— Но почему?

— Потому что Сазерленд на другом конце страны, и я не был там пятьдесят лет. Гектор — оптимист, но я не знаю там ни единой души. Дом наверняка почти пуст, там уже давно никто не живет. Я даже не представляю, с чего начать, как обживать этот дом. И к кому же я обращусь?

— К миссис Снид.

— Элфрида!

Это был упрек, но она стояла на своем.

— Дом стоит на отшибе?

— Нет, в центре Кригана, маленького городка.

Элфрида нашла, что это вполне подходит.

— Неужели он так плох? — спросила она.

— Нет. Просто большой, квадратный, ничем не примечательный викторианский жилой дом. Не такой уж уродливый, но и не отличающийся особой красотой. При нем есть сад. Но какая от него радость в середине зимы?

— Зима когда-нибудь кончится, — заметила Элфрида.

— Не представляю, что мне там делать? Чем занять себя?

— Ясно одно: вы не можете остаться здесь. И в дом для престарелых я вас не отпущу. Значит, надо рассмотреть любую подходящую альтернативу. Вы могли бы переехать ко мне на Пултонс-роу, но там даже нам с Горацио едва хватает места — уж слишком маленький коттедж. — Оскар никак не прокомментировал эти слова. — Я предположила, что вы захотите вернуться в Лондон, но Гектор со мной не согласился.

— Он прав.

— Шотландия, — размышляла Элфрида. — Сазерленд. Это все-таки начало чего-то нового.

— Мне шестьдесят семь лет, и я не в той форме, чтобы что-либо начинать. Но, хотя мне тяжко даже разговаривать с людьми, я все же боюсь остаться в полном одиночестве. До того как я женился на Глории, рядом всегда были мои коллеги, хористы, ученики… У меня была полная жизнь.

— Она снова может стать такой.

— Нет.

— Может. Конечно, не такой, как была, это понятно. Но вам еще есть что дать людям. В вас столько теплоты, душевности, благородства. Мы не должны тратить это попусту.

Он нахмурился:

— Вы сказали «мы»?

— Я оговорилась. Я имела в виду вы.

Оскар допил чай, потянулся к заварочному чайнику и налил себе еще.

— Допустим, я поеду в Шотландию. Но это так далеко.

— Есть самолеты, поезда.

— Я предпочел бы ехать на своей машине.

— Значит, поедете на машине. Спешить вам некуда. С остановками…

Голос Элфриды начал стихать, и она не смогла закончить фразу. Она представила себе, как Оскар один едет в неведомые места, и всем своим существом ощутила это беспросветное одиночество. Глория всегда ездила рядом с ним и сменяла за рулем. На заднем сиденье сидела Франческа и болтала всю дорогу. Тявкали мопсы, в воскресные дни в багажнике лежали сумки с клюшками для гольфа и удочки… Больше этого никогда не будет.