Редкий тип мужчины - Андрей Ромм

Замужество рисовалось Инне очень далеким, «в планах послезавтрашней пятилетки», как говорил отец, подцепивший это выражение из роли, на которую возлагал большие надежды. Вообще-то отец всю жизнь был «романтическим героем с уклоном в трагедию» (характеристика матери), но, играя Фигаро да Арбенина, можно было рассчитывать только на аплодисменты. Жизненные блага, реальные, весомые жизненные блага, начиная с путевки в Болгарию (советским людям Золотые Пески с успехом заменяли Канары с Гавайями) и заканчивая званием народного артиста СССР, зарабатывались «идейными» ролями. Для того чтобы выдвинуться, надо было сыграть героя революции или героя трудовых будней – передового рабочего, передового инженера, передового агронома или, к примеру, секретаря райкома. Отцу досталась роль передового начальника цеха, который вступает в конфликт с директором завода, карьеристом, очковтирателем и перестраховщиком. Надежды, как это часто бывает, не оправдались. На память о роли остались фотография отца, грозно размахивающего штангенциркулем (ну прямо как саблей), и несколько канцелярских штампов.

В планах послезавтрашней пятилетки… Когда-то потом… Свадьба – это не скоро, недаром же говорят «до свадьбы заживет»…

И вдруг! Случайное знакомство оказалось «роковым», то есть судьбоносным. Как в кино, точнее – как в сказке. Увидела – и влюбилась. Пусть не сию секунду (надо же все-таки осмыслить), но практически сразу.

«Что это со мной? – удивилась Инна и тут же предположила: – Наверное, это любовь». Предположила осторожно, поскольку понимала, что в таком важном деле спешить с выводами не стоит. Да и кое-какие примеры из ранней школьной юности подтверждали, что спешить нельзя. Было же так, причем не раз. Вдруг понравится кто-то – старшеклассник, а то и учитель. Полтора дня ходишь сама не своя, а потом с удивлением думаешь: и что это на меня нашло? Дольше всего (около двух лет) продержалась любовь к артисту Янковскому, но это чувство стояло особняком, потому что Янковский был – артист, кумир, звезда! Янковский был заведомо недосягаем. Только полная идиотка могла бы о чем-то всерьез мечтать и на что-то всерьез надеяться. То была не столько любовь, сколько восхищение и преклонение. Опять же – заведомо никакой взаимности. Матери, к слову, Янковский совершенно не нравился. Ее кумиром был актер Лановой. Каждому свое.

Про большую любовь Инна знала точно – будет, непременно будет, но когда-то потом. Большое чувство, оно серьезное, это не романтическая девичья влюбленность, а что-то такое, что раз и навсегда. Серьезное чувство требовало серьезного подхода и кое-какого жизненного опыта. Надо не внушать себе, что вот оно, твое счастье, а понять это. Инна считала, что она хорошо разбирается в людях, и знала про себя точно, что плохого, недостойного человека она никогда не полюбит. Только достойного, только лучшего из мужчин. Не принца на белом коне, а хорошего человека. Ну и красивого, конечно. В человеке все должно быть прекрасно. Но если уж выбирать, чем пожертвовать, то уж лучше красотой. Не слишком красивый хороший человек предпочтительнее красивого негодяя.

Сестра иногда в шутку начинала убеждать, что для умной жены внутренние качества мужа не имеют ровным счетом никакого значения.

– Ты пойми, что муж – это кусок пластилина! – горячилась она. – Слепить из него можно все что угодно! Результат зависит от воображения и умения работать с материалом! Если воображения ноль и руки растут не оттуда, получишь пентюха, которого будешь тянуть на своем горбу всю жизнь. А если постараться, то будет у тебя призовой конь – академик или министр!

С чувством юмора у сестры с детства было не очень. Шутить она любила, но шутки выходили какими-то плоскими, ненатуральными. Чужому человеку они могли показаться даже злыми, но Инна понимала, что Инга шутит так не потому, что она злая, а потому что просто не умеет шутить. Шутка – это особый дар. Взять хотя бы отца с матерью. Отец одним сказанным к месту словом может рассмешить до колик, а у матери даже смешные анекдоты получаются пресными, несмотря на то что представляет она все очень хорошо, с мимикой и выразительными интонациями. Потому что у отца талант комика. Зря он, наверное, выбрал театр, ему бы в цирк пойти, там бы он не просто поднялся, а взлетел. Это соображение Инна держала при себе и никогда вслух не высказывала, потому что в театрально-кинематографических кругах цирк считался чем-то таким, «если не позорным, то зазорным», как выражался отец.

Прекрасно понимая, что сестра шутит, Инна тем не менее иногда ввязывалась в спор. Начинала тоже в шутку, но потом, увлекшись, заводилась всерьез.

– Как ты можешь так говорить?! Разве из человека можно «слепить»?! И разве нужно?! А как же любовь?! Любовь к куску пластилина?! Ха-ха-ха! Не смеши меня!

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – отвечала Инга и тоже смеялась.

Однажды так вот, со смехом, она предложила нечто вроде пари.

– Давай в сорокалетнем возрасте померяемся мужьями! У кого муж будет круче, та выиграла.

– Давай! – легко согласилась Инна.

Смысл пари был смешным (хорошо сказано – «померяемся мужьями»), и вдобавок сорок лет – это так долго! Ударили по рукам, потом долго со смехом обсуждали критерии.