Унесенные ветром. Том 2 - Маргарет Митчелл

Прошло много времени; наконец он постучал к ней в дверь, иона сказала, стараясь голосом не выдать волнения:

— Войдите.

— Неужели меня приглашают в святилище? — спросилон, открывая дверь. Было темно, и Скарлетт не могла видеть его лицо. Не моглаона ничего понять и по его тону. Он вошел и закрыл за собой дверь, — Выготовы идти на прием?

— Мне очень жаль, но у меня болит голова, — Какстранно, что голос у нее звучит вполне естественно! Благодарение богу, вкомнате темно! — Не думаю, чтобы я смогла пойти. А вы, Ретт, идите, ипередайте Мелани мои сожаления.

Долго длилось молчание, наконец в темноте протяжнопрозвучали язвительные слова:

— Какая же вы малодушная трусливая сучка. Он знает!Скарлетт лежала и тряслась, не в силах произнести ни слова. Она услышала, какон что-то ищет в темноте, чиркнула спичка, и комната озарилась светом. Реттподошел к кровати и посмотрел на нее. Она увидела, что он во фраке.

— Вставайте, — сказал он ровным голосом. — Мыидем на прием. И извольте поторопиться.

— Ох, Ретт, я не могу. Видите ли…

— Я все вижу. Вставайте.

— Ретт, неужели Арчи посмел…

— Арчи посмел. Он очень храбрый человек, этот Арчи.

— Вам следовало пристрелить его, чтоб он не врал…

— Такая уж у меня странная привычка: я не убиваю тех,кто говорит правду. Сейчас не время для препирательств. Вставайте.

Она села, стянув на груди халат, внимательно глядя ему влицо. Смуглое лицо Ретта было бесстрастно.

— Я не пойду, Ретт. Я не могу, пока.., пока этонедоразумение не прояснится.

— Если вы не покажетесь сегодня вечером, то вы уже доконца дней своих никогда и нигде не сможете в этом городе показаться. И если яеще готов терпеть то, что у меня жена — проститутка, трусихи я не потерплю. Выпойдете сегодня на прием, даже если все, начиная с Алекса Стефенса и кончаяпоследним гостем, будут оскорблять вас, а миссис Уилкс потребует, чтобы мыпокинули ее дом.

— Ретт, позвольте, я все вам объясню.

— Я не желаю ничего слышать. И времени нет. Одевайтесь.

— Они неверно поняли — и Индия, и миссис Элсинг, иАрчи. И потом, они все меня так ненавидят. Индия до того ненавидит меня, чтоготова наговорить на собственного брата, лишь бы выставить меня в дурном свете.Если бы вы только позволили мне объяснить…

«О, мать пресвятая богородица, — в отчаянии подумалаона, — а что, если он скажет: „Пожалуйста, объясните!“ Что я будуговорить? Как я это объясню?» — Они, должно быть, всем наговорили кучу лжи. Немогу я идти сегодня.

— Пойдете, — сказал он. — Вы пойдете, дажеесли мне придется тащить вас за шею и при каждом шаге сапогом подталкивать подваш прелестный зад.

Глаза его холодно блестели. Рывком поставив Скарлетт наноги, он взял корсет и швырнул ей его.

— Надевайте. Я сам вас затяну. О да, я прекрасно знаю,как затягивают. Нет, я не стану звать на помощь Мамушку, а то вы еще запретедверь и сядете тут, как последняя трусиха.

— Я не трусиха! — воскликнула она, от обидызабывая о своем страхе.

— О, избавьте меня от необходимости слушать вашу сагу отом, как вы пристрелили янки и выстояли перед всей армией Шермана. Все равно вытрусиха. Так вот: если не ради себя самой, то ради Бонни вы пойдете сегодня наприем. Да как вы можете так портить ее будущее?! Надевайте корсет, и быстро.

Она поспешно сбросила с себя халат и осталась в одной ночнойрубашке. Если бы он только взглянул на нее и увидел, какая она хорошенькая всвоей рубашке, быть может, это страшное выражение исчезло бы с его лица. Ведь,в конце концов, он не видел ее в ночной рубашке так давно, бесконечно давно. Ноон не смотрел на нее. Он стоял лицом к шкафу и быстро перебирал ее платья.Пошарив немного, он вытащил ее новое, нефритово-зеленое муаровое платье. Онобыло низко вырезано на груди; обтягивающая живот юбка лежала на турнюре пышнымискладками, и на складках красовался большой букет бархатных роз.

— Наденьте вот это, — сказал он, бросив платье напостель и направляясь к ней. — Сегодня никаких скромных, приличествующихзамужней даме серо-сиреневых тонов. Придется прибить флаг гвоздями к мачте,иначе вы его живо спустите. И побольше румян. Уверен, что та женщина, которуюфарисеи застигли, когда она изменяла мужу, была далеко не такой бледной.Повернитесь-ка.

Он взялся обеими руками за тесемки ее корсета и так их дернул,что она закричала, испуганная, приниженная, смущенная столь непривычнойситуацией.

— Больно, да? — Он отрывисто рассмеялся, но она невидела его лица. — Жаль, что эта тесемка не на вашей шее.

Все комнаты в доме Мелани были ярко освещены, и звуки музыкиразносились далеко по улице. Когда коляска, в которой ехали Скарлетт и Ретт,остановилась у крыльца, до них долетел многоголосый шум и приятно возбуждающийгомон пирующих людей. В доме было полно гостей. Многие вышли на веранды, другиесидели на скамьях в окутанном сумерками, увешанном фонариками саду.

«Не могу я туда войти… Не могу, — подумала Скарлетт,сидя в коляске, комкая в руке носовой платок. — Не могу. Не пойду.

Выскочу сейчас и убегу куда глаза глядят, назад, домой, вТару. Зачем Ретт заставил меня приехать сюда? Как поведут себя люди? Какповедет себя Мелани? Какой у нее будет вид? Ох, не могу я показаться ей наглаза. Я сейчас сбегу».

Словно прочитав ее мысли, Ретт с такою силой схватил ее заруку, что наверняка потом будет синяк, — схватил грубо, как чужой человек.

— Никогда еще не встречал трусов среди ирландцев. Гдеже ваша знаменитая храбрость?

— Ретт, пожалуйста, отпустите меня домой, я все вамобъясню.

— У вас будет целая вечность для объяснений, но всегоодна ночь, чтобы выступить как мученица на арене. Вылезайте, моя дорогая, и япосмотрю, как набросятся на вас львы. Вылезайте же.

Она не помнила, как прошла по аллее, опираясь на руку Ретта,крепкую и твердую, как гранит, — рука эта придавала ей храбрости. Честноеслово, она может предстать перед ними всеми и предстанет. Ну, что они такое —свора мяукающих, царапающихся кошек, завидующих ей! Она им всем покажет.Плевать, что они о ней думают. Вот только Мелани.., только Мелани.

Они поднялись на крыльцо, и Ретт, держа в руке шляпу, ужераскланивался направо и налево, голос его звучал мягко, спокойно. Когда онивошли, музыка как раз умолкла, и в смятенном сознании Скарлетт гул толпы вдругвозрос, обрушился на нее словно грохот прибоя и отступил, замирая, все дальше идальше. Неужели сейчас все набросятся на нее? Ну, чтоб вам всем пропасть —попробуйте! Она вздернула подбородок, изобразила улыбку, прищурила глаза.