Зов Сирены - Вера Колочкова

— Давай лучше я.

— Нет, я сама. Буду резать лук и плакать. И вот что я тебе скажу, Митенька, сынок дорогой! Не занимайся-ка ты самобичеванием, вот что! История, в которую ты попал, она… Как бы тебе сказать… Более опасна, чем ты себе представляешь. Это со стороны легко рассуждать — мол, брось эту вздорную бабу, и все! Точно так же можно посоветовать утопающему — дыши глубже, греби руками и выплывешь! Да, посоветовать и дальше пойти. Еще и плечиком пожать в недоумении: чего этот утопающий, не слышит, что ли? Нет, сынок, не все так просто с этой Викой… Она сирена особенная…

— Кто? Сирена?

— Ну да… Помнишь, в греческой мифологии? Сирены, полудевы-полуптицы, хищные красавицы с головой и телом прекрасной женщины, с когтистыми лапками, с божественно-манящим голосом… А твоя Вика — она вообще Сирена с большой буквы. Не знаю, какой у нее голос, но природная энергетика точно манящая. Вернее, злобно приманивающая, пожирающая, гипнотическая… Да, именно так. Ей удалось тебя приманить и загипнотизировать. Ты ее добыча, Мить, она тебя никогда из своих когтистых лапок не выпустит, пока не наиграется, не выпьет все соки, не изведет до степени ненадобности. Да, никогда, если ты сам не предпримешь попыток. Тебе самому как-то спасаться надо, самому. Потому что, когда она тебя выпустит, это будет значить, что ты уже ни на что не годен. Самому надо… Кстати, мне вчера Лена Симонова звонила… Она считает, что на тебя сделан элементарный приворот. Ты же помнишь Лену, мою приятельницу? Она очень верит во все это… Сказала, надо тебя к знахарям вести. И даже договорилась с одной знахаркой, адрес мне дала… Ну, чего молчишь? Как ты на это смотришь?

— Да какой приворот, мам? Не говори ерунды. Даже странно от тебя слышать такое, ей-богу.

— А что? Хоть какое-то действие… Нельзя ждать у моря погоды. Ну, может, знахарки эти… Как правильно сказать-то, не знаю… Извини, что я об этом говорю, но… Хотя бы твою болезненную сексуальную зависимость снимут. Вика же тебя и на этом держит, согласись? Ведь любая сверхзависимость — своего рода болезнь, Мить…

— Мам, прекрати! Правда, не добивай меня, а?

Мне и без того тошно. Еще сопли мне подотри и на горшок отведи. Не ожидал от тебя…

— Ладно, прости. Я и впрямь не туда сунулась. Может, и туда, но именно я, как мать, не вправе… Прости! Я всего лишь пытаюсь вытащить тебя из этого ада.

— Да ничего. Я понимаю. Спасибо тебе, конечно, но… Лучше не надо. Я сам попал в этот ад, ни у кого совета и разрешения не спрашивал, значит, мне самому из него и выбираться надо. Если оттуда вообще можно выбраться. Да, сам зашел во врата…

— Хм! А ты, кстати, помнишь у Данте, что было написано на вратах ада? Расхожее такое выражение?

— Оставь надежду, всяк сюда входящий? Так, кажется?

— Да. Все правильно. А только у меня одна ученица есть, Варечка Тихонова… Способности у нее средненькие, но амбиции — будь здоров. Так вот, эта самая Варечка приспособила недавно эту фразу как эпиграф к сочинению. И знаешь, как она ее нечаянно интерпретировала?

— Как?

— Оставь одежду, всяк сюда входящий…

— Да, смешно.

— Ну, мы тоже в учительской потом веселились. Хорошее, мол, предостережение для ада — оставь одежду. Особенно для влюбленных мужчин годится. А теперь я думаю — зря веселились-то. Девочка не так уж и не права была…

— И все равно — смешно. Не более того.

— Ладно, не сердись, я больше не буду. Закроем эту тему.

— Да, закроем.

— Значит, в выходной точно придешь в зоопарк?

— Приду. Я по Майке жутко соскучился.

— И я… Вот и погуляем все вместе. Правда, боюсь, Ксюша твоего появления не одобрит. А может, наоборот, а? Может, тебе попробовать как-то помириться с ней? Вернуться в семью с покаянной головой. Перешибить свою болезнь новыми заботами, отработкой вины. Глядишь, в процессе и от наваждения своего избавишься.

— Нет, мам… Я бы рад, но не могу. Будто колючей проволокой душу скрутило. И каково будет Ксюхе со мной — таким? Нет… Это еще хуже… Получается, будто я ее использую в своих целях. Нет…

— Да я понимаю, сынок. Да, понимаю… А может, Вика и впрямь тебя приворожила? Сейчас, говорят, это модно, многие женщины к знахаркам ходят. Именно такого плана, как Вика, и ходят.

— Да перестань, мам… Решили ведь, что к этой теме не возвращаемся! Что мы ходим все по одному и тому же кругу? Да, я понимаю, ты хочешь мне помочь, но…

— Да, я очень хочу тебе помочь, сынок. И не перебивай, дай право на эмоцию. Да, разговаривать можно сколько угодно и кругами ходить сколько угодно, но в конечном итоге надо же все равно что-то делать, Мить. Не сидеть сиднем, не пить водку! Ну скажи, как тебе помочь, как? И почему именно ты, а не кто-то другой?.. Почему именно ты?.. Почему? Почему?

Анна вдруг испугалась, услышав истерические нотки в своем голосе. Повернулась от плиты, держа в руках доску с нарезанной для супа картошкой. Одна картофельная долька не удержалась, упала на пол, и Анна испуганно посмотрела себе под ноги. Потом — на сына…

Митя сидел на кухонном табурете, зажав ладони меж колен, покачивался едва заметно. Казалось, будто и не услышал никаких истерических ноток. И вообще, казалось, не воспринимал ничего, приходящего извне.

— Сынок… Ну что ты?.. Слышишь меня, Митенька?

Митя вздрогнул, поднял на мать мутные глаза, втянул голову в плечи. Подавленный. Униженный. Никакой.

Анна хотела было шагнуть к нему в порыве, но он ее опередил, выставил упреждающим жестом ладонь:

— Мам, не надо. Прошу тебя.

— Да что ты, сынок, я не… Я вот суп варю.

И отвернулась к плите. Сбросила в кастрюлю картошку, помешала ложкой варево, успела прийти в себя. И заговорила обыденно, стараясь, чтобы в голосе не присутствовало больше ни одной тоскливо-трагической нотки:

— Мить, ты вот что… Ты не драматизируй ситуацию уж совсем-то, не надо. Нет в ней для тебя ничего… унизительного. Так бывает в жизни, Мить. Ну, не повезло тебе, да… Кто проходил через эти адовы муки, тот знает… Я, например, прекрасно тебя понимаю и поэтому не сужу. Я ведь и сама…

— Что — сама? — тихо переспросил Митя. — Проходила через адовы муки?

— Да, представь себе, было дело по молодости. Потому и замуж долго не выходила. Меня эти адовы муки настигли, когда еще соплюшкой-студенткой была… Тот еще был мучитель. Твоя Вика по сравнению с ним — овца смиренная. Годами это тянулось, никак он меня не отпускал… Знаешь, как я страдала? Даже чуть руки на себя не наложила. Сама удивляюсь, каким чудом сумела институт закончить…

— А кто он был, мам?

— Да это неважно, Мить… Да и вспоминать не хочется, если честно. Так, человек один. Сейчас вспоминаю, пытаюсь сама себе объяснить эту больную любовь, и знаешь, не могу… Ну, да, он красивый был мужчина. Сильный, обаятельный. Как сейчас говорят — харизматичный. Повелевал мною как хотел. Разрешал себя любить. А уж как я любила… Как в песне, знаешь? По морозу босиком…