Влюбленный Дед Мороз - Ольга Арсентьева

Почему-то Екатерине Сергеевне, пристально разглядывающей его острые, выпирающие из-под тонкой черной шерсти джемпера лопатки, казалось, что эта тема будет ему сейчас неприятна. Все-таки, хоть он и дрался, как герой, а не подоспей вовремя Соболев-старший, они бы…

«Так что не будем об этом. Пока.

Да, а о чем тогда будем?

Бог мой, да должны же быть у нас хоть какие-то общие безопасные темы…

…Ну конечно же! Дети! Ученики!..»

— А вы знаете, Олег Павлович, как мой Кузьмин недавно отличился? Зашел в кабинет химии, когда Марьи Ивановны не было на месте, взял в лаборантской раствор медного купороса, и…

— Ваш Кузьмин — шустрый парень, — согласился Олег, поворачиваясь к ней и ставя на стол две тоненькие, снежно-белые, голубоватые в этом неверном освещении чашечки с дымящейся угольно-черной жидкостью. — И сообразительный. Он, можно сказать, навел меня на кое-какие мысли…

— А ваша Веснушкина положила глаз на моего Соболева, — поспешно продолжала Екатерина Сергеевна, — знаете, это ведь она написала на снегу под окнами спортзала: «Митя, я тебя люблю!» Ее мои девчонки застукали за этим занятием! Ну я, естественно, велела им никому не говорить…

— Веснушкина? Даша? — переспросил Олег. — То-то я смотрю, она стала хуже учиться. Я даже думал вызвать в школу ее родителей. Но теперь, когда известна причина, вызывать родителей, наверное, не стоит…

— Не стоит, — согласилась Екатерина Сергеевна, осторожно отпив из своей чашки. — А помните, как неделю назад подрались мой Ромашкин с вашим Чижиковым?..

* * *

А ведь и в самом деле уютно, размышлял Олег, неторопливо разгрызая каменной твердости сухарик. Можно даже сказать, душевно.

Она хорошо рассказывает — прямо видишь, как Петька Чижиков, залезший на шкаф в кабинете географии, с шумом и воплями обрушивается оттуда на ничего не подозревающего Ромашкина.

У нее приятный голос.

И нежные, умелые руки — как быстро и грамотно она остановила кровь.

И ей, похоже, очень нравится сваренный им кофе — у нее даже появились слезы на глазах.

Да, рабочая ночь пропала, и, похоже, безвозвратно. Кто их знает, когда они дадут свет? До сих пор такого никогда не было.

С другой стороны, когда он в последний раз бездельничал?

Просто так сидел на кухне с женщиной и разговаривал, по сути дела, ни о чем? Можно даже сказать, сплетничал?

* * *

С Полиной они никогда не сидели на кухне. Полина не пила кофе и не ела старые, лежалые сухарики. У Полины была страсть к японской кулинарии — причем не менее сильная, чем к свечам.

Полина вихрем врывалась в его квартиру и сразу заполняла ее целиком. Олег и глазом не успевал моргнуть, как она переодевалась в кимоно и, нагруженная лакированным подносом с зеленым чаем, бурым, приготовленным на пару рисом и маринованными морскими ежами (все — из ближайшего японского ресторана, экологически чистое и безумно дорогое), являлась в комнату. Осторожно лавируя между зажженными на полу свечами, она с поклоном, как гейша, подходила к Олегу и вручала ему, словно самураю, угощение.

И он, под ее пристальным взглядом и сентенциями на тему, как хорош бурый рис для мужских способностей, должен был съедать все.

Первое время это его забавляло.

Он не любил бурый рис, бурый рис был ему ни в каком смысле не нужен, но уж если ей так хочется…

Потом японская пища три раза в неделю начала ему приедаться.

Потом он сделался к ней равнодушен.

Наконец она стала его раздражать.

Полина встревожилась и заменила бурый рис на специальным образом вымоченную в желчи акулы морскую капусту. Олег молча спустил редчайшее блюдо в унитаз.

Полина немедленно устроила ему сцену.

— Слушай, — сказал он ей, дождавшись минуты затишья, — если ты во что бы то ни стало решила меня кормить, то приготовь что-нибудь сама. Что-нибудь человеческое — котлету там, отбивную или по-киевски… жареную картошку…

Полина при упоминании этих блюд, состоящих практически из одного холестерина, только руками всплеснула.

— Было бы неплохо также поесть борща, — мечтательно продолжал Олег, — украинского. С салом и пампушками. И пироги домашние я тоже люблю.

Полина с видом оскорбленного достоинства поднялась с ложа.

— В таком случае я ухожу!

— Ну что ж, — спокойно отозвался Олег, протягивая ей ее одежду, — я как раз собирался сегодня поработать.

И Полина умчалась, не попрощавшись, прекрасная и гневная, как японская богиня войны Удзумэ.

Впрочем, гневалась она недолго. На третий день Олег получил от нее приглашение на ужин в украинский ресторан. Но так вышло, что именно в этот вечер он не смог туда прийти — надо было срочно доделать одну халтурку, и к тому же его осенила мысль попробовать конформные преобразования.

Еще через несколько дней она позвала его снова. И снова у него оказались важные, совершенно неотложные дела.

К себе приглашать его она и не пыталась.

Он посетил ее роскошные апартаменты на Крестовском острове один-единственный раз, в самом начале их знакомства, после чего заявил, что встречаться с ней будет только на своей территории.

Кажется, ему не понравилась охрана с волкодавами. И джакузи с шестнадцатью режимами он также не одобрил — заявил, что задремал уже на девятом и чуть было не захлебнулся.

Полина попыталась свести дело к шутке — это свой спичечный коробок, двадцать пять квадратных метров вместе с кухней, он называет территорией? Но он был непреклонен.

Так же непреклонно, не выдвинув никакого разумного, с точки зрения Полины, объяснения, он отказался и от новогодней поездки в Альпы. И даже не приехал, как надеялась Полина, проводить ее в аэропорт.

* * *

Другая на месте Полины давно послала бы подальше этого зазнавшегося учителишку.

Ну молодой, ну смазливый, ну неплохой любовник… Ну и что, мало ли таких? Да ей, Полине, стоило только пальчиком, изящно наманикюренным и в бриллиантовом перстне, пошевелить, чтобы сбежалась целая орава таких вот, и даже лучше, голубоглазых брюнетов… к тому же гораздо более покладистых!

И все же Полина этого не сделала. Она не сделала этого ни в самолете, где ей начал оказывать усиленное внимание один из новых партнеров по бизнесу, вполне, кстати, симпатичный, и всего малость за пятьдесят; ни после, на горе, где ей ослепительно улыбался швейцарский горнолыжный инструктор; ни вечером, когда она, облаченная в вечернее платье японского шелка, томно и неторопливо спустилась из своего номера в ресторанный зал.

Вокруг нее танцевали и веселились солидные, уважаемые дамы и господа, каждый стоимостью не менее миллиона евро. А она сидела в одиночестве за столиком и в очередной раз набирала номер его мобильного телефона, не имея ни малейшего представления о том, что скажет, если он все-таки ответит на вызов, — выругается на него хорошенько или, наоборот, сделает такое предложение, от которого он, при всей своей гордыне, никак не сможет отказаться.