Жестокая любовь государя - Евгений Сухов

— Что ж, подтверждай свои слова, царица, — не сразу ответил Иван Васильевич. Глаза государя замерцали, словно кто-то неведомый пытался загасить в них полымя. — Приведи ко мне после полуночи… Вон ту! — ткнул перстом самодержец в статную девицу, которая низко склонилась над столом, отчего ее огромные груди, того и гляди, могли оказаться на блюде с икрой.

— Фаина? — постаралась не выразить удивления Мария Темрюковна. Кто бы мог подумать, что ее муженьку нравятся и такие девицы. — Будет она у тебя.

— И еще вот что, царица, пусть девки твои натрут ее благовониями и настоями разными. Не люблю смердячих!

— Как угодно, государь, — наклонила голову Мария и украдкой взглянула на князя Вяземского, который уже приобнял боярышню за плечи, а та потянулась всем телом к сильной руке удальца, словно весенняя лоза к солнцу.

Уколола ревность черкесскую княжну. Едва она совладала с собой, чтобы не плеснуть на платье боярышни кубок рейнского вина.

Однако вместо этого Мария Темрюковна пожелала:

— Скучно что-то у нас в палатах. Зовите гусляров, пускай о добрых молодцах попоют.

Привели гусляров, которые чинно сели на лавку и стали дергать струны, подпевая слащавыми голосами.

Мария Темрюковна уже была отравлена ревностью, и сладкое белое вино казалось прокисшим уксусом. Она думала о том, как накажет молоденькую боярышню: розгами лупить на дворе! Нет, повелит раздеть до исподнего и провести с позором по городу. А потом решила иное: сослать всю семью подалее от Москвы! Вологда! Вот где им место.

И улыбнулась боярышне так любезно, словно благодарила за поднесенное блюдо.

Иное дело князь Вяземский. Капризен. Горд. И у государя в любимцах ходит. Не совладать с ним. А единственное средство, так это быть еще более ласковой, да такой, чтобы потопить Афанасия в своей нежности, как в бушующем море-океяне.

Два дня назад, когда государь отъехал в Александровскую слободу, Афанасий Вяземский появился у царицы, и запретное это свидание еще более разожгло старую любовь. Мария Темрюковна обожала все острое, а тайная любовь — это тот перец, который придает пище неповторимый аромат.

От Афанасия Вяземского не укрылся зловещий взгляд царицы. Строга мать! В любви делиться не умеет. Она из той породы баб, которые лучше придушат милого собственными руками, чем отдадут его другой.

Князь Вяземский отстранил от себя боярышню.

— Квасу принеси! — коротко распорядился Афанасий.

И по суровому взгляду царицы сообразил, что следующая встреча начнется с упреков.

Царица не шутила. После полуночи она сама привела к Ивану Фаину, резким движением сбросила с нее покрывало, укрывающее полные плечи, и повелела боярышне:

— Слушайся государя. На сегодняшнюю ночь он твой муж и господин.

— Как прикажешь, матушка, — поклонилась перепуганная девка.

Иван Васильевич молчал и, казалось, наслаждался растерянностью боярышни, а потом все же решил ей помочь:

— Подойти сюда… поближе! Неужно твой государь на волка похож? Не проглочу, ты вот что… ладонями спину мне потри, да покрепче, чтобы кровь стылая по телу разбежалась. Люблю я это! Ох, какие у тебя ноги-то мясистые, а кожа какая гладенькая.

Некоторое время Мария Темрюковна стояла под дверью, вслушиваясь в грубоватый голос мужа, а потом пошла в тайные покои, где ее дожидался князь Вяземский.

Теперь трапезы на царицыной половине стали проходить все чаще. Иван Васильевич пил много, вливая в себя кубок за кубком рейнское вино. Хмель только ненадолго мутил его голову, а потом вновь требовал обильного вливания. Вино было для него что кровь в жилах: нет его — и тело усохнет!

С Иваном Васильевичем Мария вела ласковые речи, сама подливала ему вина и бережно брала государеву ладонь в свои пальцы, будто пытаясь их жаром раздуть затухающий фитиль любви. И только немногие во дворце догадывались об истинном намерении царицы: она спроваживала Ивана Васильевича сразу, едва он начинал закрывать глаза. А часом позже, когда дворец затихал, потайная дверь в покои государыни отворялась, и на пороге появлялся князь Вяземский.

Но дикой натуре Марии Темрюковны оказалось мало Афанасия, и царица обратила взор на Федора Басманова, который, кроме того что был привлекателен, своей безбородостью напоминал девку. Во дворце упорно толковали, что Иван и Федор частенько закрываются в государевых покоях и занимаются содомским грехом, и, глядя в его миловидное лицо, царица верила молве.

Однажды, когда Федор пришел к Марии Темрюковне с поручением, она решила ввести постельничего во грех. Царица подозвала к себе Басманова и вкрадчивым голосом поинтересовалась:

— Нравлюсь ли я тебе, Феденька?

— Как же госпожа может не нравиться холопу?

— Не о том говоришь, Федор, — ласково шептала царица. — О другом я хочу спросить: нравлюсь ли я тебе как женщина?

Все больше потел Федька Басманов. Опостылела ему содомия, до баб появился зуд, и с такой девахи, как Мария Темрюковна, не вставал бы до самой зари.

И тут окольничий Басманов понял, что попал в западню: откажись он от царицы — сведет Мария его со света или отправит в кандалах доживать свой век в Соловецкий монастырь; согласись — донесут государю, а это верная смерть под рукой Никитки-палача.

Огляделся Федор Яковлевич — наедине он с царицей. Комнаты Марии в роскоши государевым покоям не уступают. На стене, рядом с иконкой, часы висят, на которых две голые фурии держат циферблат — подарок польского короля; по углам — кувшины золотые, на которых сцены из Библии — подарок римского папы.

— Чего ж ты молчишь? — настойчиво допытывалась царица. — Подойди ко мне ближе.

Мария, не поднимаясь с царского места, вытянула навстречу руку.

Федор Басманов сделал шажок. Остановился. Потом еще шаг, и уже его ладонь почувствовала сильные пальцы царицы. Мария поднялась и ступила навстречу боярину. А он, уже не в силах совладать с искушением, крепко держал ее в своих руках. На ковер полетело одно платье, потом упало другое. Вот оно наконец и исподнее, которое позволено видеть одному Ивану Васильевичу. И в этом Федька дотянул до самого государя.

Не оставалось уже сил, чтобы противиться желанию, и Федор Басманов опрокинул царицу прямо поверх платьев, которые сделались постелью, и брал Марию с отрешенностью преступника, которому пожаловали последнее желание.

— Сильнее! Еще! Еще! Хорошо! — шептала государыня.

Больше у царицы Федор Басманов не был, а встречая в коридорах ее ледяной взгляд, не переставал удивляться — та ли эта женщина, что извивалась под ним с такой горячностью.

Однажды к нему подошел Вяземский и тихо поинтересовался:

— Ну, как тебе царица? Вправду хороша женка у Ивана Васильевича?

Пересохло в горле от страха у постельничего. Не думал он, что его тайна станет достоянием красавца князя.