Три любви Марины Мнишек. Свет в темнице - Михаил Кожемякин

Женщина, так и не ставшая царицей земной, стояла на коленях перед образом Царицы Небесной. Икона Богородицы Ченстоховской, написанная, по преданию, самим евангелистом Лукой и почитаемая католиками явно и благоговейно (а православными – тайно и скрыто, ибо обреталась она в польском городе Ченстохове, на Ясной Горе, в монастыре католического ордена паулинов), была светочем Литвы и Польши, а некоторые даже называли ее «польской королевой». Лик Богоматери потемнел от времени, а на щеке Девы Марии можно было различить два следа-шрама от сабельных ударов. Порубить святой образ осмелились гуситы, напавшие на католический монастырь. Марина Мнишек, несостоявшаяся царица Московии, с надеждой и смирением вглядывалась в кроткий лик «королевы Польши» и просила у Богородицы помощи.

Впрочем, разве это не Матерь Божия послала коломенской узнице коханого и друга, разве не Дева Мария умолила своего сына за грешную и слабую Марину Мнишек, несчастную мать, потерявшую единственного ребенка? А если Янек все-таки жив, если шляхтичу Войцеху Белинскому удалось увезти его в Речь Посполитую? Тогда они с Феденькой непременно отыщут мальчика. Не для того, чтобы московская царица Мария Юрьевна воскресла из мертвых (к прежней жизни дороги нет!), а для того, чтобы мать смогла хоть издали посмотреть на своего чудом спасшегося сына.

После того как они с Федором бежали, вырвались из России, Марина не стала заявлять соотечественникам о своем возвращении, не поехала в Самборский замок. К чему? Пан Ежи Мнишек умер, его дети разбрелись по миру, одна пани Ядвига доживала свой век в Самборе. Но узнает ли она в бедно одетой, изменившейся и внешне и внутренне скромной беглянке свою гордую и властную красавицу дочь? Наверное, не узнает. Да и не нужно узнавать…

Марина сдержала слово, данное Федору, а для этого следовало умереть для мира и людей и начать жить заново. Царица московская Мария Юрьевна действительно умерла в Коломенской башне, а женщина, неожиданно получившая свободу, была всего лишь скромной подругой московского дворянина Федора Рожнова.

Бывший сотник подошел к молящейся женщине. Преклонил колено, как это делали паломники, заходившие поклониться Богородице Ченстоховской. Коснулся плеча Марины. Она обернулась, а он глазами, не голосом, сказал: «Пойдем…» В храме сегодня было не слишком людно, но и не пусто. Как в обычный, не праздничный день. В церковные праздники к Богородице Ченстоховской не пробиться – в храме яблоку негде упасть. Люди ползут к Богородице Ченстоховской на коленях, а потом ксендзы торжественно открывают золотую завесу, скрывающую святой лик…

Они вышли из храма и у самых дверей столкнулись с молодой парой, по виду – малороссами. Молодая женщина в белой, расшитой черными и красными нитками кофте, и затейливой малороссийской юбке-плахте, с алыми горошинами бус на шее и белым платком на голове, улыбалась весело и задорно. А мужчина, который держал ее под руку, походил на малороссийского купца, вполне довольного своей жизнью и делом. Женщина подняла глаза на Марину и Федора и радостно улыбнулась.

– Мария Юрьевна! Феденька свет Завиракович! – воскликнула она. – Боже мой, Господи, счастье-то какое! Свиделись все-таки! А мы-то с Гришенькой в Киеве поселились, домик уже купили беленький, с садом да с яблоньками!

– Ага, а я попал из огня да в полымя, – не столь радостно заметил ее спутник. – Прежде воеводе да рыночному старосте кланялся, а ныне – войту^[105] дай, в цеху обратно дай… Словом, торговля – она везде торговля… Но зато я теперь пирог особый пеку – с орехами да с цукатами! Название придумал: «торта Киевская», на итальянский манер! С великим спросом!

– Я же говорила, Хелена, что мы еще встретимся… – сказала Марина. – Только жизнь теперь иная, и мы с Федором – иные… Да хранит нас всех Пресвятая Дева Мария!

Солнце встало над Ясной Горой, и как будто плыл в воздухе, не касаясь земли, потемневший от времени лик Божьей Матери. Все царства мира не стоили улыбки Девы Марии, нежной и благословляющей, скорбной и светлой. В каждой человеческой жизни, пусть даже прожитой не слишком праведно, но с оглядкой на Бога, наступает тот момент, когда гордыня весит не больше, чем пыль под ногами. И тогда сквозь муки и горести, сквозь страдание и разочарование торжествующе проступает смиренная истина – робкая и простая, как первая любовь…