Право на одиночество - Ника Соболева

Но я бы так не сказала. И это, пожалуй, был единственный минус…

С той самой ночи я изменилась, и эти изменения мне не нравились. Мне становилось всё сложнее контролировать собственные желания. Когда Максим на совещании под столом начинал поглаживать мою коленку, у меня перехватывало дыхание. Когда он подходил ко мне близко и смотрел в глаза, я чувствовала, как слабеют ноги, а желудок совершает сальто-мортале вместе со всеми остальными внутренними органами. И услужливое воображение немедленно подбрасывало мне какую-нибудь из картинок, которые имели место быть прошлой или предыдущей ночью, и я нервно облизывала губы, пытаясь справиться с собственным сердцебиением и желанием немедленно запереться где-нибудь вместе с Громовым. А он, гад, прекрасно видел, как мне трудно, и только сильнее дразнил.

Всё закончилось предсказуемо — мы сорвались.

В тот день я пол-утра провела с Максимом в кабинете, обсуждая несколько проектов редакции детской литературы, о которых нам предстояло рассказывать на ближайшем совещании. Мы пересматривали просчёты и выкладки отдела маркетинга по популярности подобных проектов среди покупателей и никак не могли прийти к единому решению.

В конце концов я, устав, заявила, что хочу есть, и встала со стула, прихватив со стола огромную папку с бумагами. Громов немедленно вскочил с места, подхватил папку и, нагнувшись, легко поцеловал меня в губы.

— Я тоже… хочу.

У меня немедленно перехватило дыхание, когда я заметила выражение его глаз.

— Только не есть.

И папка с грохотом полетела на пол. Максим целовал меня с жадностью, как будто не видел по крайней мере несколько недель, а я отвечала, непроизвольно подаваясь навстречу и закидывая на него одну ногу…

Опомнилась я, лёжа на диване с расстёгнутой блузкой и задранной юбкой. Сверкая на весь кабинет голой грудью, я смотрела, как тяжело дышащий Громов застёгивает штаны.

— О господи, — пробормотала я, закрывая глаза руками. Желание отхлынуло — и меня настиг стыд.

Я! Только что! Занималась… О-о-о!… На работе! Со своим начальником!

Да ещё и вот так, полуодетыми…

— Ой бли-ин, — всхлипнула я. Вопреки здравому смыслу, я продолжала держаться за голову, вместо того, чтобы пытаться прикрыть грудь или опустить юбку.

— Наташа, — Максим сел рядом и оторвал мои руки от головы, — объясни, пожалуйста, что с тобой происходит?

Мне стало ещё хуже, как только я заметила, с каким удовольствием он пялится на мой стриптиз. Поэтому я села, оправила юбку, застегнула блузку и только тогда, шмыгнув носом, ответила:

— Стыдно.

— Почему? — он снова взял меня за руку. — Пожалуйста, расскажи мне, я хочу понять.

Я посмотрела на него со страданием.

— Что ты со мной сделал, Максим? Я никогда не была такой. И никогда не думала, что вообще могу быть. Я всегда была благоразумной и спокойной, могла управлять своими чувствами. Кажется, исполнилось твоё желание, потому что я абсолютно потеряла голову.

Он рассмеялся.

— Всё равно не понимаю, что тебя не устраивает.

— Не понимаешь? — я вздохнула. — Каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься, у меня в голове вспыхивают неприличные картинки.

Смех Громова перешёл в откровенный хохот, и я надулась.

— Не обижайся, Наташ, просто если бы ты знала, какие у меня там бывают картинки! Мы же с тобой оба обладаем слишком хорошим воображением. Поэтому ты так и реагируешь — начинаешь представлять то, чего хочешь. Ты ведь так делаешь и в других случаях, например, когда голодна, представляешь еду. Просто тогда ты этого не замечаешь.

— Возможно, ты прав, но… Пожалуй, то, что было сегодня, это чересчур… Я не могу так. На работе, полуодетые, как какие-то животные… Мне стыдно…

Несколько секунд Максим просто смотрел на меня. А потом обнял и погладил по волосам, успокаивая.

— Не нужно стыдиться своих чувств, родная.

Я вздрогнула, услышав это обращение — до сих пор Громов называл меня только Наташей.

— Не нужно стыдиться чувств. Ими нужно наслаждаться. Они касаются только нас с тобой, здесь больше никого нет, и поверь мне, я никогда в жизни не стану смеяться над тобой из-за твоих чувств или желаний.

— Дело не в тебе. Дело во мне.

Он приподнял моё лицо и легко поцеловал в губы, а потом ласково улыбнулся.

— Не нужно стыдиться самой себя, родная. Но, так уж и быть, обещаю, что больше не буду провоцировать тебя на работе.

— Честно-честно? — я обрадовалась.

— Клянусь своей треуголкой! — рассмеялся мой барон Мюнхгаузен.

Мы даже не заметили, как пришла зима. Настоящая, с огромными сугробами и колючим, как ёлка, морозом. Узорами раскрасила окна, засыпала дорожки, захрустела под ногами, заставила одеваться теплее. Я сама съездила с Лисёнком и Ликой в торговый центр за пуховиками, шапками и шарфами — Алиса из всего выросла, а Анжелику мне просто хотелось порадовать.

Дело потихоньку двигалось к Новому году, и девочки со страхом ожидали приезда мамы. Они ничего не говорили мне, но я ловила отголоски их настроения, понимая, что они не хотят встречать Новый год без меня или папы. И невозможно описать, как мне было это приятно.

В середине декабря неожиданно заболела Лика. Девочка долго гуляла в субботу вечером с подругой, а в воскресенье утром проснулась с температурой, головной болью, жутким кашлем и ознобом.

Мы не знали, что делать с Лисёнком — ей нельзя было оставаться в одной комнате с сестрой. Я сама предложила Максиму на время поехать в «золотую» квартиру, пока я буду ждать врача. А потом мы договорились, что на неделе Алиса будет оставаться несколько дней подряд у своей лучшей подруги.

Лика не жаловалась. Она просто молча позволила переодеть себя в чистое бельё и протереть мокрым полотенцем, а потом приняла чай с мёдом из моих рук и также молча всё выпила.

Глаза девочки лихорадочно блестели. На градуснике было 38,5 градусов, и я уже начинала волноваться, потому что доктор задерживался.

— Он придёт, — вдруг сказала Лика хриплым голосом. — Врачи всегда опаздывают.

Я улыбнулась.

— Хочешь, я сделаю тебе молока с мёдом? От горла хорошо помогает.

— Хочу, — ответила девочка, помолчав несколько секунд. — Только можно без пенок? У папы всегда получается с пенками. Так противно.

Я захихикала. У моего папы была точно такая же проблема — никак не получалось сделать мне молоко без пенок, когда я болела. А с пенками я пить категорически отказывалась.

Когда я принесла Анжелике горячего молока с мёдом и сливочным маслом, она выпила всю чашку с таким наслаждением, будто я принесла ей нектар жизни.

— Без пенок? — уточнила я.