Мужчина мечты. Как массовая культура создавала образ идеального мужчины - Кэрол Дайхаус

еще ни разу не была влюблена, и в двадцать пять лет ее надежды на пылкую страсть были весьма скромными. Единственным источником информации о романтической стороне жизни были книги, и если раньше она с уверенностью ожидала появления в своей жизни сэра Чарльза Грандисона, то здравый смысл очень быстро отучил ее от подобного оптимизма^[411].

Читателей 1950-х такая характеристика героини не удивляла: в те годы возраст вступления в брак резко снизился. Молодые люди женились в совсем юном возрасте, и в двадцать пять лет девушки начинали волноваться о том, чтобы не остаться в старых девах^[412]. Социальная жизнь Венеции скучна, у нее всего два невозможно «беспутных» ухажера: Эдвард Ярдли, унылый и стабильный мужчина, да Освальд Денни, слишком молодой мальчик, которому вскружил голову Байрон. Освальд укладывает волосы буйными прядями, повязывает вокруг шеи шелковые платки и упивается «темными страстями своей души»^[413]. И Венеция, и автор относятся к нему терпеливо, с улыбкой. Чуть позже мы знакомимся с третьим мужчиной, лордом Деймрелем, владельцем соседнего поместья, где по рассказам местных жителей, постоянно происходят какие-нибудь распутства или стоит вульгарный шум. Здесь, по-видимому, до нас доносится эхо репутации самого лорда Байрона, известного своими шумными вечеринками в Ньюстедском аббатстве в начале 1800-х. Деймрель знакомится с Венецией неожиданно, когда та гуляет, собирая ежевику и наслаждаясь тишиной. Он высок и ладно сложен, «дерзок и вызывающ», едет на красивой серой лошади^[414]. Его взгляд циничен, губы – как у байроновского Корсара – кривятся в улыбке. Он обвиняет Венецию в нарушении границы чужих владений, и та замирает на месте. А вот ее собаке, Фларри, мужчина тут же нравится^[415]. Дальше сюжет развивается по правилам жанра, и вскоре у читателей не остается ни малейшего сомнения в том, что Деймрель будет единственным для Венеции.

Хейер умело играет со стандартными романтическими приемами и создает безупречную комедию нравов. Однако помимо этого она исследует стили мужественности, привлекательность байроновского прототипа как для мужчин, так и для женщин. Освальд только делает вид, что хочет быть похожим на Корсара, он это перерастет. Деймрелю же этот образ намного ближе. А вот его кузен и предполагаемый наследник Альфред – самый настоящий денди. В петлице он носит «цветок размером с капусту» и источает аромат масла для волос^[416]. Но, что самое ужасное, на нем штаны «оттенка самой нежной примулы». Родственникам Деймреля, по-видимому, пришлось выбирать между «щеголем» и «повесой» в качестве наследника семейного состояния^[417].

По законам жанра повесы должны меняться под влиянием девственниц с добрыми побуждениями, как бы неправдоподобно это ни звучало. Но Джорджетт Хейер пошла по иному пути. Венеция – персонаж проницательный. Она размышляет о двойных стандартах и о том, что мужчины и женщины по-разному переживают свою сексуальность; при этом девушка понимает, что некоторые женщины способны наслаждаться флиртом и даже рассматривать мужчин в качестве объектов желания. Ее мать – такая же светская женщина и просто игнорирует общественные нормы, которые мешают ей получать удовольствие. А может быть, целомудрие не всегда нужно считать главной добродетелью?^[418] Привязанность Венеции к Деймрелю строится на дружбе, схожем чувстве юмора и физической привлекательности. Она смотрит на него сквозь розовые очки, но это не грозит ей опасностью. В любом случае, благодаря общению с Эдвардом Ярдли она поняла: слишком достойные люди бывают скучны. Она все ближе узнает Деймреля, начинает в него влюбляться и понимает, что «широкая осведомленность и доброта» мужчины дорогого стоят^[419].

Привлекательность Байрона для современников отчасти определялась экзотикой, с которой был связан его образ. Экзотические образы в его стихах встречались постоянно. Широко известные портреты кисти Томаса Филипса изображают его в блистательном албанском платье и шелковом тюрбане красновато-коричневого цвета с золотом^[420]. Байрон так радовался покупке этого костюма, что даже написал матери письмо, где назвал его «дивным». Поэт прекрасно понимал, какой у него сформировался образ, и знал, что этот костюм сделает его похожим одновременно на пирата-бербера и восточного султана^[421].