Примкнуть штыки! - Сергей Михеенков

Рядами… Как барана… Неожиданный упрёк отца обидел Саньку. Он всегда считал, что косит хорошо. Не так, конечно, как отец. Но и не хуже Ивана. И в косьбе брат ему не учитель. Косить Саньку учил дед Евсей.

Днём Санька видел, как отец разговаривал с Любкой. Случилось это так. Отец закашивал последний ряд внизу, возле самого родника. А Любка, как будто нарочно, пришла набрать воды.

– Люба! – окликнул он. – Много ль вам с матерью ещё косить?

– А что? – радостно отозвалась Любка.

Она так и встрепенулась вся и замерла. И не надо было обладать особой проницательностью, чтобы понять: что-то у них с Санькой есть, Иван сказал правду.

– А то, что моя бригада без дела мается, ти их…

– Ой, спасибо, дядь Гриш. Мы с матерью и сами управимся.

– А то гляди. Подмогнём по-соседски.

– Да нет же, говорю, управимся. – И приветливо засмеялась. – Мне тут и одной на упрёшку осталось, не больше.

И Санькино сердце ёкнуло, слыша такое: значит, ещё одну ночь Любка будет ночевать здесь, на Яглинке, в своём шалаше. И он присел за кустом, чтобы ни отец, ни Любка не увидели его.

Отец докосил, вернулся к шалашу, повесил косу на берёзовый сук и сказал:

– Шабаш. Завтра вывезем домой последнее.

Это означало, что он оставлял их на покосе ещё на одну ночь.

– И гляди, ребятёнка ей не сострой, – сказал ему отец и больно прихватил за ухо. – А то… С налёту… Коршун… Ти вашу!

И теперь, вспомнив всё это, Воронцов ещё раз вздохнул о Любке и подумал с каким-то безразличием к себе и ко всему вокруг, что, в сущности, он всё испытал в жизни, всё у него уже было и что, если с ним что случится, если его тоже убьют…

Он открыл глаза. Рука ныла даже в тепле. Доктор долго копался в его ране, промывал её, протирал какой-то жидкостью, намазал вокруг пахучей мазью, приложил марлевый тампон и туго забинтовал. Алёхин подсвечивал фонариком и отворачивался. Воронцов успел разглядеть рану. Теперь, когда опухоль спала, стянуло и края раны. Оставалось совсем небольшое отверстие, заполненное чем-то синюшным, чужим. Только на выходе рвануло посильнее, на три стороны. Словно вошла одна пуля, а выходили все три. Синюшная звёздочка там была пошире. Ни кости, ни сухожильев не задело.

Закончив перевязку, доктор спросил:

– Молодой человек, и надолго вы нас тут задержали?

Воронцов сделал вид, что не расслышал его вопроса.

Майор Алексеев, сухощавый и высокий, чем-то напоминавший ротного, навалившись грудью на бруствер, смотрел в бинокль за лощину. Он давно заметил, что там, в кустарнике, где должна была окопаться засадная группа боевого охранения с двумя пулемётами, что-то происходило.

– Товарищ майор? – Воронцов вскочил на ноги с таким виноватым видом, будто проспал бой.

Ноги его отекли, затяжелели, так что он какое-то время не мог распрямить их.

– Спокойно сержант. Не высовывайся. Мои ребята, похоже, кого-то обнаружили. Сигналят.

Ещё ночью, когда они расставляли людей и определяли позиции для пулемётов, когда вырубали березняк для того, чобы расчистить сектор обстрела для артиллеристов, он понял, что ходом боя будет руководить майор. Пусть будет так. Он и не стремился переподчинить себе полк со взводом 45-миллиметровых орудий. Лишь бы продержаться до полудня. Лишь бы выполнить приказ.

Как только окончательно рассвело, в стороне Варшавского шоссе загрохотало. Иногда отчётливо были слышны длинные пулемётные очереди и частые удары мин. Затем всё это слилось в единый вибрирующий непрерывный гул. Там, за лесом, начался новый день. Воронцов вслушивался в звуки боя и пытался понять, что там происходит: то ли немцы пошли на прорыв, то ли наши контратакуют. Если немцы прорываются там, то этот просёлок им ни к чему. Надежда ещё оставалась.

– Танки бьют, – сказал майор.

Воронцов задержал дыхание. Да, это стреляли танки. Часто, обвально. И в какое-то время танковую стрельбу перекрыли резкие выстрелы зениток. Значит, дело дошло до края. В бой вступили зенитки. Бьют по наземным целям. А какие на земле цели для зениток? Только танки.

– Там идёт сильный бой. И если они сюда полезут, то это произойдёт в ближайший час, не позже.

– Ты прав, сержант. И, похоже, они уже идут. Боевое охранение отходит. Шпарят прямо по чистому, чёрт бы их побрал… Неужели не успеют?

От сосняка по лугу, пересекая его на угол, низко пригибаясь, бежали несколько бойцов с винтовками. Видимо, обходить чистину лесом им было уже некогда. И немного погодя за сосняком, внизу, в стороне деревни, послышался рокот моторов.

Воронцов машинально оглянулся на позиции артиллеристов и не сразу сумел разглядеть орудия, так тщательно их замаскировали.

С артиллеристами они договорились действовать следующим образом: поскольку снарядов мало, они должны остреляться наверняка, один снаряд – одна цель, а затем переместиться за овраг, чтобы последними выстрелами прикрыть возможный отход пехоты. Лошадей отогнали в овраг, и ездовые держали их наготове.

Едва успели спрыгнуть в свои окопы бойцы боевого охранения, как из сосняка выскочили три мотоцикла. Натужно газуя в глубоко прорезанных сырых колеях, они помчались к гати. В колясках сидели пулемётчики.

– Они ничего не заметили. – И майор Алексеев перевёл дыхание и оглянулся на Воронцова. Калёный голос его впервые задрожал.

«Только бы выдержали нервы у пулемётчиков», – подумал Воронцов и приготовил автомат. И, будто угадывая его беспокойство, майор сказал уже спокойным тоном:

– Пулемётчики у меня – народ бывалый. Если мы выманим их на чистину. Если они выйдут сюда, бой будет другим.

Майор тоже оглянулся на позиции орудий, стоявших на прямой наводке, подтянул ремешок на каске и улыбнулся Воронцову напряжённой улыбкой.

Мотоциклисты сходу сунулись в лощинку. Передний мотоцикл затянуло в колею, развернуло, и он едва не опрокинулся. Мотоциклист выбросил вперёд ногу, что-то закричал. Проскочил гать и остановился поперёк дороги. Ехавшие следом вывернули на обочину и тоже остановились. Третий направился прямо через гать, провалился колесом в яму и застрял. Двое автоматчиков спрыгнули с задних сидений и принялись раскачивать застрявший в грязи мотоцикл.

– Подольше бы они там провозились.

До них было метров сто пятьдесят. Из винтовки их можно было снять в два счёта. Но колонна ещё не появилась. Моторы взрёвывали где-то на переезде.

– Ушаков! Хромин! – тем же спокойным голосом позвал майор связных. – Ползите, братцы, на фланги и передайте, чтобы без приказа никакого огня. Ни-ни без приказа. Давайте, ребятки. Ужом ползите. Заметят – всем нам крышка.

За бруствером исчезла сперва пола одной шинели, потом другой, более замызганной, блеснули гвоздики в два ряда на подошве Хромина, а затем неслышно, как весло в воде, ускользнул и исчез в примятой траве приклад винтовки.