Город прокаженного короля - Эмилио Сальгари

Всё дальше и дальше уходил грузный на вид, но быстроходный и подвижный бэлон Лакон-Тая от Бангкока, пробираясь сначала по могучему Мэ-Наму, потом по разнообразным естественным каналам и притокам этой великой водной артерии Сиама, подвигаясь неуклонно на север, туда, где, если верить легендам, в непроходимых дебрях, среди болотистой местности скрываются от взора людского святое озеро Тули-Сап и покинутый людьми Город Прокажённых с его многовековыми храмами и дворцами.

Для других путников время тянулось бы нестерпимо медленно, но для пассажиров бэлона это было полной интереса прогулкою: лодка, предоставлявшая известный комфорт, была гонима сильными ударами вёсел опытных и ловких гребцов, верный оруженосец Лакон-Тая вечно бодрствующий Фэнг чудесно управлял судном, доктор Галэно и Лэна-Пра проводили на палубе целые дни, вместе любуясь чудесной панорамой, развёртывавшейся перед их взорами, картинами жизни тропиков, столь причудливыми и пёстрыми, а Лакон-Тай вспоминал свою молодость, прошедшую в странствиях и походах против полудиких бирманцев и камбоджийцев, вторгающихся в пределы Сиама, и рассказывал молодым людям о пережитых опасностях и о виденных чудесах природы.

Молодой естествоиспытатель поражался, слыша от старика массу интереснейших подробностей из мира растений или животных.

— Видите этот лес? — обращал его внимание Лакон-Тай на группу дерев, словно спустившихся с гористого берега к потоку, чтобы утолить жажду речною влагою. — Это — вечное дерево. Вы, европейцы, называете его тэк. Оно идёт на постройку судов, потому что ни одно дерево в мире не может сравниться с тэком в способности сопротивляться гниению от пребывания в воде. У берегов Сиама и теперь попадаются суда, сооружённые сто лет тому назад. И дерево словно вчера только срублено в лесу, такое оно крепкое и здоровое несмотря на пребывание в воде в течение целого века…

А вот другое дерево, растущее, наподобие бамбука, узлами. Внутри этих стволов, не знаю, по каким причинам, иногда накопляется порошок, который мы, сиамцы, называем орлиным порошком. Этот порошок ценится на вес золота, и счастлив дровосек, когда ему удаётся набрести на такой ствол орлиного дерева: иногда с одного ствола получается до полпуда порошка, за который китайцы и японцы платят безумные деньги, потому что порошок этот даёт материал для приготовления лучших в мире духов.

— Что это за птица? — обращал Роберто внимание старика рассказчика на нырявшую у песчаной отмели большую птицу.

— Это? Корморан-рыболов. Те же китайцы, японцы, отчасти малайцы ловят корморанов, приручают их и обучают ловить рыбу, но тогда птица охотится за водяными обитателями не для себя, а для своих господ: люди научились надевать на шею «рыболова» кольцо, которое не даёт птице возможности проглотить даже маленькую схваченную ею рыбёшку, и корморан вынужден покорно тащить добычу своим хозяевам, а те в награду дают ей время от времени какую-нибудь полупротухшую рыбину…

— Что это за крик, напоминающий истерический хохот? — осведомился как-то раз утром Роберто Галэно, тщетно старавшийся разглядеть странное животное, пронзительно хохотавшее в глубине леса.

— Лу-гуои! Смеющаяся обезьяна! — ответил Лакон-Тай. — Если тебе, друг, хочется поближе поглядеть на этого хохотуна, мы можем устроить охоту на него. Кстати, наши припасы заметно истощаются, и нам не мешало бы поохотиться в лесу, чтобы запастись мясом, но, разумеется, не мясом лу-гуои, потому что ни один из наших гребцов не прикоснётся ни за что к мясу этой обезьяны: по народному поверью, лу-гуои вовсе не обезьяна, а «дикий человек леса». Обезьяна, будто бы, обладает пониманием человеческой речи, но она скрывает это уменье по очень курьёзной причине: боится, что настоящие люди обратят её в рабство и заставят работать на себя. Впрочем, лу-гуои свирепое животное и, охотясь на него, надо соблюдать особую осторожность.