Примкнуть штыки! - Сергей Михеенков

Воронцов расстегнул хлястик шинели, сел рядом с Алёхиным, осторожно, чтобы не потревожить товарища, приткнулся к тёплому его плечу и тут же уснул, ещё не донеся отяжелевшей головы до коленей, плотно укутанных сырыми от росы полами шинели.

И ничего-то ему не снилось. Как в чёрную топь провалился. Рядом, подперев его, посапывал Алёхин, выпустив на рукоятку трофейного автомата прозрачную ниточку слюны. В ячейке за земляной перемычкой, свернувшись калачиком, спал пулемётчик Селиванов. Чуть поодаль – ещё двое. А за ними спал сержант Смирнов. Он растянулся на дне траншеи во весь свой немалый рост и основательно драл тишину предрассветья густым мужицким храпом. Всё отделение его накануне было перебито под Крюковом на речке Вережке, попав под миномётный огонь. Двоих своих курсантов Смирнов успел вытащить. Но в тыл, в госпиталь, отправили только одного. Другой умер от потери крови, не приходя в сознание ещё по дороге на Изверь. Спали курсанты второго взвода, выкошенного за эти дни на две трети. Спал взводный, привалившись спиной к трофейному карабину с примкнутым плоским штыком, с которого забыл или не успел, не до того было, счистить присохшую кровь. Только одинокий часовой маячил в светлеющем сером тумане: как призрак, появлялся вдруг то на одном фланге взвода, то на другом. Взвод спал и не ведал, что на рассвете, когда сон человека особенно глубок, со стороны деревень Гришино и Воронки подошло пополнение: две роты пехоты с четырьмя станковыми и шестью ручными пулемётами. Сформированы они были в Медыни из окруженцев.

В последние дни и ночи именно в этот район мелкими, до взвода, группами и в одиночку выходили бойцы и командиры частей, разбитых под Рославлем и Вязьмой. Подавленные ужасом разгрома, голодные, до смерти напуганные немецкими танками и постоянно висевшими над головами самолётами, смертью товарищей и пулемётами заградотрядов, чудом выжившие там, где, казалось, невозможно было выжить, они выходили на шоссе и брели до ближайшего сборного пункта. Одиночки по пути старались прибиться к какой-нибудь группе. И счастье бойца, если он не бросил винтовку и если за него мог поручиться кто-нибудь из младших командиров или товарищей, потому что вышедших без оружия тут же отбирали в другую команду и, по слухам, судьбу их решали «особняки». Счастье, если группы выходили на неоккупированную территорию. Потому что зачастую точно такие же сборные пункты, с полевой кухней и составлением списков вышедших, организовывали и немцы. Голод, катастрофа разгрома, неопределённость положения, особенно младших командиров, с которых при выходе спросится не только за себя, толкали людей в плен. Плен казался избавлением. Но многие из окружённых всё же не теряли мужества и шли. Обходили немецкие заставы и гарнизоны, ночью переходили дороги, форсировали реки. И шли, шли, шли…

Утром пополненный передовой отряд должен был снова атаковать в том же направлении, на котором вчера потерпели такое сокрушительное поражение. Курсантские взводы и наполовину выбитый артдивизион, зенитные расчёты, остатки роты 108-го стрелкового полка, сведённые в два взвода, и наспех сформированные из окруженцев пехотные роты, по замыслу командования, должны были смять передовые колонны немцев и хотя бы на сутки остановить продвижение авангарда 57-го моторизованного корпуса к Малоярославецкому укрепрайону Можайской линии обороны. Их бросали на убой, чтобы там, у Малоярославца и Можайска, Волоколамска и Серпухова, заняли окопы направленные на этот рубеж Ставкой одиннадцать стрелковых дивизий, шестнадцать танковых бригад и более сорока артиллерийских полков, в том числе истребительно-противотанковых. В эти дни был упразднён Резервный фронт и в должность командующего объединённым Западным фронтом вступил генерал армии Георгий Константинович Жуков. Энергичными действиями он собирал в кулак армии, корпуса, дивизии и отдельные бригады, чтобы заставить ими важнейшие магистрали и направления, ведущие на Москву, и остановить стремительное продвижение к столице танковых групп и моторизованных корпусов Гудериана, Клюге, Гота и Гёпнера. И это движение, которое казалось неумолимым, через несколько дней будет остановлено. Хорошо отлаженная немецкая машина сделает первые сбои здесь, под Юхновом, Детчином и Медынью. Потом её основательно застопорят под Можайском, Волоколамском, Тулой, на Оке и Протве, на Наре и десятках маленьких речек, которые к тому времени покроются льдом и снегом зимы сорок первого года. С этих речек вскоре, в первых числах декабря, и начнётся наступление на запад. Но до декабря надо было ещё продержаться, дожить.

А пока начальник Малоярославецкого боевого участка командир 312-й стрелковой дивизии полковник Наумов усиливал как мог и кем мог Ильинский рубеж и передовой отряд. Чтобы курсанты и бойцы стрелковых маршевых рот продержались на Извери ещё день. Ещё ночь. Ещё сутки.

Но дравшиеся на Варшавском шоссе ни о чём этом не знали. Им отдавали приказы капитаны и лейтенанты, а иногда и сержанты. И они шли исполнять их.

Разбудил Воронцова гул моторов. Он открыл глаза и совсем рядом увидел небо. Ясное и умытое, оно распахнулось перед ним, и невозможно было оторвать взгляда и думать о чём-нибудь ином, кроме этого неба. С одной стороны оно сияло розовым, девичьим. С другой – было залито холодной зрелой синевой. Воронцов видел его таким только до войны.

Но теперь оно гудело моторами. Солнце ещё не поднялось над лесом, а самолёты уже летели в сторону Медыни и Малоярославца.

По траншее в сторону позиций десантников продвигалась группа офицеров. Услышав гул самолётов, они остановились. Кто-то вскинул бинокль. Шедший впереди сказал:

– Это не по наши души. Легион «Кондор», Пятьдесят третья эскадрилья. Старые знакомые. На Москву пошли.

Воронцов узнал в говорившем капитана Старчака.

– Не думаю, – ответил ему голос ротного. – Им сейчас и под Малоярославцем работы много.

– Ты думаешь, Леонтий Акимович, наши уже заняли оборону?

– Думаю, что да. Во всяком случае, наше училище уже там, я не сомневаюсь в этом.

– …тридцать шесть, тридцать семь, – считал самолёты офицер-артиллерист из зенитного дивизиона.

– Прекратите, лейтенант, – раздражённо сказал кто-то из офицеров, и тот сразу замолчал.

Командиры ушли. И – слава богу. Сон снова стал оплетать затёкшее тело Воронцова, клонить к коленям голову, и тут в мучительном полубреду перед ним понеслись один за другим образы и мгновенные картины всего того, что он увидел и что пережил в эти дни и ночи: старик с Георгиевскими крестами в горящем ночном городе, немец, бегущий прямо на него, высокая фигура командира батареи на пустынном шоссе, ноги Краснова, серо-зелёная гусеница в поле. И всё это, в несколько мгновений промелькнувшее перед ним, пахло почему-то йодом.

– Сержанта Воронцова – к командиру отряда! – послышалось откуда-то издалека, будто бы с другого края поля, того самого, которое он перешёл уже дважды и куда, видимо, предстояло пойти и в третий раз.

– Воронцова!..

– …к командиру!..

Он вскочил и тут же почувствовал, как тупой забытой болью проткнуло предплечье. Поморщился, перекинул за спину автомат и побежал по траншее.