Лорд Джим. Тайфун (сборник) - Джозеф Конрад

Он говорит, что этими словами она словно нанесла ему удар. Он глубоко вздохнул. Почему-то назвал себя мысленно ужасной скотиной и почувствовал раскаяние; он был растроган, счастлив, горд. Разрешите еще раз вам напомнить: это любовная история; об этом вы можете судить по нелепости – не отталкивающей, но экзальтированной нелепости всего происходящего и этого разговора при свете факела, словно они пришли сюда специально для того, чтобы объясниться в присутствии притаившихся убийц. Если бы, как заметил Джим, у лазутчиков шерифа Али была хоть капля мужества, они использовали бы этот момент для нападения. Сердце у него колотилось не от страха. Но вдруг ему послышался шорох в траве, и он быстро вышел из круга света. Что-то темное, неясное скользнуло в сторону. Он громко крикнул:

– Корнелиус! Корнелиус!

Последовало глубокое молчание. Снова девушка подошла к нему.

– Бегите! – сказала она.

Старуха приблизилась к ним; ее сгорбленная фигура, подпрыгивая, ковыляла у края светлого круга; они услышали ее бормотанье и тихий протяжный вздох.

– Бегите! – взволнованно повторила девушка. – Они испугались… этот свет… голоса… Теперь они знают, что вы сильный, бесстрашный…

– Если это так, – начал он, но она его перебила:

– Да, в эту ночь! Но что будет завтра ночью? И послезавтра? И в долгие-долгие будущие ночи? Смогу ли я всегда сторожить?

Голос ее оборвался, и это подействовало на него так, что он лишился дара речи.

Он говорил мне, что никогда не чувствовал себя таким маленьким, таким бессильным; а храбрость… что толку в ней, подумал он. Он был так беспомощен, что даже бегство казалось бесцельным, и хотя она с лихорадочной настойчивостью шептала: «Бегите к Дорамину! Бегите к Дорамину!» – он понял, что спасение от этого одиночества, удесятерявшего все опасности, может найти только у нее.

– Я думал, – сказал он мне, – что уйди я от нее – и всему настанет конец.

Но, так как они не могли вечно стоять посреди двора, он решил пойти и заглянуть в сарай. Он не подумал протестовать, когда она пошла за ним, словно они были неразрывно связаны.

– Я бесстрашный, да? – бормотал он сквозь зубы.

Она удержала его за руку.

– Подождите, пока не услышите мой голос, – сказала она и, с факелом в руке, легко забежала за угол. Он остался один во мраке, повернувшись лицом к двери: ни шороха, ни дыхания не доносилось оттуда. Старая карга застонала где-то за его спиной. Он услышал пронзительный, почти визгливый крик девушки:

– Теперь толкайте дверь!

Он с силой толкнул, и дверь с треском распахнулась; к величайшему своему изумлению, он увидел, что низкий, похожий на подземелье сарай освещен мертвенным колеблющимся светом. Завитки дыма опускались на пустой деревянный ящик, стоявший посреди сарая; клочья бумаги и солома словно пытались взлететь, но только слабо шелестели на сквозняке. Она просунула факел между брусьями окна. Он увидел ее обнаженную руку, вытянутую и неподвижную, державшую факел. В дальнем углу громоздилась почти до потолка куча старых циновок, больше ничего не было.

Джим объяснил мне, что был горько разочарован. Его мужество столько раз подвергалось ненужным испытаниям; в течение нескольких недель ему так часто намекали на близкую опасность, что теперь он ждал облегчения от встречи с чем-то реальным, осязаемым.

– Видите ли, это разрядило бы атмосферу хоть на пару часов, – сказал он мне. – Много дней я жил с камнем на сердце.

Теперь он думал, что наконец увидит что-то реальное, – и ничего! Никаких признаков присутствия человека. Он поднял револьвер, когда дверь распахнулась, но теперь рука его опустилась.

– Стреляйте! Защищайтесь! – крикнула снаружи девушка надорванным голосом. Она, стоя в темноте и просунув руку до самого плеча в маленькое отверстие, не видела, что делается в сарае, и теперь не смела вытащить факел и обежать кругом.

– Здесь нет никого! – предупредительно заорал Джим и хотел злобно захохотать, но не успел.

В тот самый момент, когда собрался уйти, он поймал на себе взгляд чьих-то глаз в куче циновок. Он увидел, как сверкнули белки.

– Выходи! – крикнул он с бешенством, все еще неуверенный, и темная голова (голова без туловища) высунулась из кучи – странная голова, смотревшая на него пристальным, грозным взглядом. Через секунду гора циновок зашевелилась и оттуда с тихим ворчанием выскочил человек и бросился к Джиму. За его спиной разлетелись циновки; рука его, согнутая в локте, была поднята, и над головой виднелся клинок криса, зажатого в кулаке. Повязка, туго стягивавшая бедра, казалась ослепительно белой на его бронзовой коже; обнаженное тело блестело, словно было влажное.

Джим все это заметил. Он говорил мне, что испытывал чувство невыразимого облегчения, мстительного восторга. Он умышленно медлил стрелять. Медлил в продолжении одной десятой доли секунды, – пока тот успел сделать три шага. Он медлил, чтобы иметь удовольствие сказать себе: «Вот мертвый человек!» Он был абсолютно в себе уверен. Он дал ему подойти, ибо это не имело значения. Мертвый человек! Он заметил раздувшиеся ноздри, широко раскрытые глаза, напряженно-страстное, неподвижное лицо, – и затем выстрелил.

Выстрел в этом закрытом помещении был оглушительный. Он отступил на шаг назад. Видел, как человек вскинул голову, вытянул руки и уронил крис. Позднее он убедился в том, что выстрелил ему в рот и пуля вышла, пробив затылочную кость. Человек, стремительно бежавший, продолжал двигаться вперед; лицо его внезапно исказилось, словно, слепой, он что-то нащупывал руками, и вдруг он тяжело упал, ударившись лбом как раз у босых ног Джима.

Джим говорит, что заметил мельчайшие детали. Он почувствовал успокоение; не было ни злобы, ни недовольства, словно смерть этого человека искупила все. Сарай наполнился удушливым дымом факела, горевшего кроваво-красным, немигающим пламенем. Джим решительно вошел, перешагнув через труп, и направил револьвер на другую обнаженную фигуру, смутно вырисовывавшуюся в дальнем углу. Когда он приготовился нажать спуск, человек с силой отшвырнул короткое тяжелое копье и покорно присел на корточки, прислонившись спиной к стене.

– Хочешь жить? – спросил Джим.

Тот не отвечал.

– Сколько вас тут? – снова спросил Джим.

– Еще двое, Тюан, – очень тихо сказал человек, уставившись большими зачарованными глазами в дуло револьвера.

И действительно, еще двое выползли из-под циновок и показали свои руки в знак того, что были не вооружены.