Дорога за горизонт - Борис Батыршин

Право первого выстрела

I

Над скаковым полем висит неумолчный гул. Публики полно: праздные зеваки, завсегдатаи тотализатора, жучки-букмекеры, знатоки разнообразных «трио», «квартетов» и «квинтетов плюс»[71]. Дамы в шляпках, цилиндры, военные кепи, котелки. Крики, крики – горестные, разочарованные, восторженные… и все, как один – полные неподдельного азарта высшей, девяносто девятой пробы. Поверх этого гомона – дробная россыпь галопирующих копыт; тому, кто стоит в первом ряду, возле самого ограждения дорожек, слышны звяканья подков друг о друга – когда группа всадников, стоя на стременах, нд нелепыми, размером со школьную тетрадку, жокейскими сёдлами, проносится мимо.

Вот они, вытянулись в линейку, все, как один – в белых бриджах из плотного шёлка, в двухцветных кургузых камзольчиках. Первый, в лимонном и синем, посылает лошадь на препятствие из берёзовых жердей. Рыжая легко, без натуги берёт барьер, зависнув над ним в изящном прыжке. Трибуны взревели, а впереди уже виден финишный столб ипподрома Лоудерри – заезд окончен!

Скаковые лошади – такой же символ Империи, как золотые кругляши соверенов, как привычка исчислять стоимость некоторых «особых» товаров – фамильных драгоценностей, скакунов, яхт, – не в фунтах стерлингов, а в гинеях; такой же, как силуэты лайнеров и махины броненосцев на Спитхедском рейде. Корабли, золото и… скачки. Вот оно, зримое великолепие ДЕРЖАВЫ, простирающей свою мощь над половиной мира.

Паддок, как и скаковое поле, тонул в сентябрьском тумане – старая добрая английская погода! В это молоке всхрапывают лошади, скрипит кожа, брякает железо – служители рассёдлывают скакунов, участвовавших в только что завершившемся заезде.

Двое джентльменов прогуливались вдоль паддока – где ещё наслаждаться прелестями скакового уикенда, как не здесь, где это великолепие особенно близко – только руку протяни?

– «Принцесса Индии» могла прийти первой, если бы её не придержали перед последним препятствием – горячился высокий господин с благородным лицом с аккуратной седоватой бородкой. – Куда смотрят распорядители скачек? Это очевидное мошенничество – так вот и убивают спортивный дух! Кому захочется делать ставки, если игра сыграна заранее и результаты известны?

Его собеседник – с простоватым круглым лицом, украшенным пышными усами, кончики которых, вытянутые «в нитку» были слегка подкручены вверх, – тонко улыбнулся.

– Вот уж не думал, дорогой Уэскотт что вы столь азартны… на ипподроме. Хотя, в жизни игра идёт точно так же – ходы и ставки предугаданы заранее, но в последний момент вмешивается некий фактор и все расчёты летят к черту. И куш срывает тот, у кого хватит хладнокровия дождаться финала и не бросить игру, не так ли?

Уэскотт скривился, как от зубной боли:

– Я понимаю вашу иронию, лорд Рэндольф. Вы хотите сказать, что игра на востоке не вполне проиграна и Братство слишком рано поддалось панике?

– Игра на востоке вовсе не проиграна, Уильям. Скажу больше – мы не потерпели даже временной неудачи. Пожертвована фигура, и противник охотно принял жертву, не догадываясь, что партия просчитана на много ходов вперед.

– Ваша страсть к шахматам хорошо известна, лорд Рэндольф. – отозвался высокий. – Хотя, не могу не заметить – в этой благородной игре нет места случайностям, а ведь именно они порой всё и определяют, когда речь идёт о человеческих страстях.