Поединок во тьме - Михаил Соловьев

«Ни хрена себе, — думаю, — разменяли, что ли, братца нашего?»

Вниз за секунду слетел. Высветил пятно еще раз и понял, что кровь это. Жирно так блестит остаток жизни Юркиной. Кирка тоже в крови. По всему получается, что достал его вражина, когда собирался проводник наш с каната прыгать.

«В темноте бил», — соображаю. И означает это только одно — поставил Вова Козлякин точку в отношениях старых друзей.

Канат дергаю: мол, давай вниз, Леваша.

Слетел мой абрек, аки горный баран, и обомлел.

— Гдэ Замора? — спрашивает.

— Нету Заморы, братишка, и выбираться нам теперь, скорее всего, самим.

— Гляды, вон куда его потащылы, — Леваша пальцем тычет.

И точно. Тянутся две полоски от сапог Юркиных детского размера. Все правильно, весу в нем килограммов на сорок пять — любой упрет.

Тащу наган из-за пояса и вспоминаю все истории о стрельбе в подземельях. «Плевать, — думаю. — Кого увижу, сразу шмалять буду».

Как прикинул, так и вышло. Понеслись мы по следу, уже не таясь, а за вторым поворотом увидели: тащит мужичонка плюгавенький товарища нашего под рученьки.

Я как бежал, так с ходу и бабахнул в него, потом еще. Но далековато и света мало. Темень кругом и тени какие-то по краям лучика клубятся, или кажется мне?

Не отреагировали шахты никак на пальбу. Не ворохнулись камушки, а человечишка Юрку бросил и рванул куда-то в глубину. Петляет. Я за ним.

Нюхом направление угадываю. Несется эта тварь подземная и чую, что ослепил я его и не может он никак на темноту переключиться. Еще пару раз шмальнул, гляжу, клюнул носом гаденыш, но не остановился, а так, обороты лишь немного сбавил.

Леванчик за мной пыхтит, кинжалом своим трясет. Чую я, дали мы кругаля, и неожиданно вижу проход, мелом отмеченный, где ловушка из бревен замастырена. «Если туда, — думаю, — рванет, придется мне паузу в гонках этих давать, иначе получу деревяшкой по темечку». Только карлик не в этот штрек ныряет, а в другой — метров через пять.

Я за ним. Коридор узкий, и тут вспоминаю неожиданно, что Замора про какую-то ловушку здесь говорил, а про какую, не помню.

Помедленнее пошел. След в след за уродцем этим тащусь. Отпечатки ног его четко на крошке видны, и на одном из следов этих и не нашел я опоры. Остановилось время мое, и даже за край скалы уцепиться не вышло.

Вниз валюсь и понимаю, что попал я таки в ловушку, а отпечаток мне этот Козлякин специально прямо посередине дырки замастырил.

Метра два падал и в ледяную речку ухнул. Запустила водичка щупальца свои под одежду. Подхватил меня поток, лишь на секунду мелькнул просвет, в который свалился, да голова абрека моего, Левана, с фонариком на лбу.

Со стороны вдруг картинку увидел, будто не со мной это, но надежда растаяла сразу. Понял, что это фокусы сознания.

Свет умер, как окунулся, и давай я пытаться уцепиться за что-нибудь. Ничего не получается. Дна тоже нет. Пальцы по стенам скользят-скользят, и нет ни уступов, ни крепи захудалой. Лишь раз удалось мне ухватиться за верхний край очередного тоннеля, и тут сообразил я, что наклонный он. Воздуха в нем не два метра, как там, где падал, а сантиметров тридцать всего.

Немеют руки, и понимаю я, что не вынесет меня наверх, а упокоюсь я где-то в глубине шахт этих проклятых.

Страшно осознавать неизбежное, и закричал-завыл я так люто, что, показалось, задрожал свод, а тут пальцы силу окончательно потеряли, и скользнул я в жерло это черное. Несет вода меня, и не страшно теперь совсем. Даже с течением бороться перестал.

Потолок все ниже, ниже. Десять сантиметров воздуха осталось, пять. А мне уже хорошо, и сознаю я, что это сон всего лишь. Чувствую, что скоро проснусь и лишь видением окажется вся жизнь беспутная моя. Знаю, что опять я — мальчишка, и вот оно, долгожданное утро. Свет вижу, а в нем папка мой ко мне идет.

Соображаю, что не сон это, а по-настоящему просыпаюсь я и в последней картинке угасающего кошмара вижу, как несет поток подземный тело чье-то с безвольно болтающимися руками.