Путь воина - Богдан Сушинский

Заметив Хмельницкого с довольно большой свитой, в польском лагере решили, что его появление и есть начало того сражения, которого все они ждали и боялись.

Однако шло время. Люди из свиты возвращались к выстроенным неподалеку войскам, галопировали перед командующим, о чем-то докладывая. Получив новый приказ, вновь отправлялись то ли к мощному заслону, которым казаки перекрывали доступ полякам к реке, истощая их жаждой; то ли к стоявшей по ту сторону реки артиллерии, неспешно, надоедливо постреливавшей в сторону войска Потоцкого.

И польские офицеры уже начали утрачивать понимание того, что, собственно, намеревается делать Хмельницкий и в чем смысл его появления в какой-нибудь сотне метров от их лагеря. При этом сам гетман все это время удерживал коня на небольшом пятачке на краю возвышенности, и конь этот казался таким же неподвижным, как и его всадник.

– Что бы все это могло значить? – проскрипел зубами Стефан Потоцкий, обращаясь к киевскому воеводе полковнику Чарнецкому ^[23].

– Нужно помнить, что перед нами – командующий, которого обучали не во французской военной академии, а в иезуитской коллегии, – спокойно ответил тот.

– Не думал, что вы – иезуитоненавистник.

– Готовя своих воспитанников к выживанию в сложном мире, сотканном из интриг, подлых убийств и войн, иезуитские наставники прежде всего воспитывают в них адское многотерпение и сатанинскую невозмутимость. Перекрыв нам доступ к воде, за каждый глоток которой мы вынуждены платить жизнями наших солдат, лишив возможности пополнять провиант, он теперь истощает нас морально.

– Эй, капитан! – развернул Потоцкий коня в сторону стоявшего неподалеку командира саксонских бомбардиров. – Ну-ка, развейте эту свиту залпами из орудий!

– Это ничего не даст, ваша светлость, – усомнился Чарнецкий. – Куда важнее понять, что задумал этот казачий иезуит, почему сегодня он вдруг прибег к параду своего воинства.

– Если наши пушки ничего не дадут, что же тогда, по-вашему, даст?

Чарнецкий молча взглянул на командующего. Этот юный аристократ чем-то напоминал ему эллина – закованный в латы, крепко сбитый темноволосый воин, предпочитавший идти в бой без шлема, поскольку знал, что его кудри служат офицерам таким же ориентиром, как полковой штандарт. А еще – загорелое волевое лицо, на котором каждая линия была нанесена с истинно божеским пониманием мужской красоты, но в котором уже сейчас прочитывалось нечто роковое и недолговечное.

– Только не ядра. Возможно, они и распугают свиту Хмельницкого, но не заставят сойти с пьедестала его самого. И не изменят его намерений.

– Так что же мы должны предпринять? – нервно попытался уточнить Потоцкий.

– У нас остается только один выход, – заговорил доселе молчавший королевский комиссар Шемберг, – оставить весь обоз, налегке неожиданно ударить на заслон, выставленный со стороны леса, и, прорвав его, уходить в степь по правому берегу Днепра. Возможно, коронный гетман уже где-то неподалеку, так что наш маневр окажется очень кстати.

– Если он неподалеку, тогда есть смысл дождаться его в лагере, – возразил полковник Сапега ^[24],?командовавший небольшим польско-литовским отрядом ополченцев.

– Не слышу вашего ответа, господин Чарнецкий, – настаивал на своем командующий, стараясь не тратить времени на полемику с Шембергом и Сапегой.

– Пока что мы должны учиться вести себя так, как ведет себя Хмельницкий. И напрасно вы считаете, что он готовится к бою. По-моему, наоборот, хочет, чтобы мы привыкли к его появлению перед нашим лагерем и смирились с ним. Он ждет тех самых выстрелов из орудий, без которых не может обойтись наш с вами польский гонор. А после этого приблизится к нам на расстояние пистолетного выстрела, храбро взберется на вал и предложит перемирие. Предложит, сжалившись над нами, с истинно церковным великодушием великого полководца.

Они стояли у самого вала, на возвышенности, на которой, за редутами, находилось пять мощных орудий, готовых разметать любой строй. И не будь рядом Чарнецкого, генерал Потоцкий давно разразился бы несколькими залпами.

– Пальните же, пальните, ваша светлость, – уступил его душевным терзаниям полковник. – Иначе нам еще долго не вывести их гетмана из состояния этой военно-иезуитской пытки.

Саксонцы тотчас же пожертвовали несколькими ядрами, уложенными у позиций по обе стороны от холма, однако на Хмельницкого они не произвели абсолютно никакого впечатления, хотя кто-то из его свиты был убит, кто-то ранен. Зато, как только орудия умолкли, гетман спустился с холма и, сопровождаемый свитой из двадцати офицеров и стольких же недавно перешедших на его сторону украинских драгун, не спеша направился прямо к тому месту, где стояло командование польского корпуса. Потоцкий и Чарнецкий многозначительно переглянулись. Но Потоцкий – растерянной, а Чарнецкий – иронично-победной улыбкой, которой хотел напомнить, сколь удачно ему удалось спрогнозировать поведение казачьего гетмана.

– Разрешите вновь ударить, господин генерал, только теперь более прицельно, – появился рядом с Потоцким капитан бомбардиров.

– Раньше нужно было «прицельно», – зло проворчал тот.

– Для поражения любой цели нужна пристрелка, – объяснил ему артиллерийский офицер. – Мы ее произвели, теперь позвольте ударить залпом.

– Вы же видите, что командующий казаков идет к нам как парламентер, – процедил «польский Македонский». – Или вам такое понятие не знакомо?