Путешественник. Том 2. Сокровища поднебесной - Гэри Дженнингс

Названия улиц и достопримечательностей в Ханчжоу были чем-то средним между хорошим вкусом и безвкусицей. Многие были просто поэтическими: один парк на острове назывался Павильоном, над Которым на Рассвете Летают Цапли. Некоторые названия были связаны с местными легендами: один храм, например, именовался Священный Дом, Который Вознесся к Небесам. Некоторые названия были краткими и описательными: канал, известный как Тушь для Питья, вовсе не был полон туши, он был чистым. Название происходило от расположенных на его берегу школ: хань под питьем туши подразумевают обучение. Некоторые названия были излишне цветистыми: переулок Цветов, Сделанных из Цветных Перышек Птиц — коротенькая улочка с лавками, в которых делали головные уборы. А кое-какие названия были просто неуклюжими: главная дорога, которая шла из города вглубь, была увешана указателями с надписями «Мощеная улица, которая проходит между огромных деревьев, падающих водопадов и поднимается к древнему буддистскому храму на холме».

Еще Ханчжоу напоминал Венецию тем, что в нем тоже не разрешалось пускать больших животных в центр города. В Венеции любой прибывший в город всадник должен привязать своего коня на campo^[231] на северо-востоке острова и дальше продолжить путь на гондоле. Точно так же, приехав в Ханчжоу, мы оставили наших лошадей и вьючных ослов в караван-сарае в окрестностях города и не торопясь отправились пешком — по улицам, через мосты, — а рабы следом несли необходимые нам вещи. Когда мы пришли к огромному дворцу — резиденции вана, нам пришлось даже оставить снаружи свою обувь. Встретивший нас у входа управляющий заверил, что у хань так принято, и выдал всем мягкие шлепанцы, которые носили внутри дворца.

Ваном Ханчжоу был недавно назначен еще один из сыновей Хубилая, Агячи, который оказался чуть старше меня. Его уже предупредил о нашем приезде посланный вперед гонец, и он приветствовал меня чрезвычайно тепло: «Sain bina, sain urkek», к Ху Шенг Агячи обратился почтительно, как к «sain nai». Мы вымылись с дороги, переоделись в более подходящие наряды и присоединились к Агячи на пиру, который он устроил по случаю нашего приезда. Меня хозяин усадил справа от себя, а Ху Шенг — слева, а не за отдельный стол для женщин. Немногие обращали внимание на Ху Шенг, когда она была рабыней, потому что, хотя тогда она была не менее красива, но одевалась так, как предписывалось рабыне, и вела себя скромно. Теперь же, став моей возлюбленной, Ху Шенг одевалась так же богато, как и любая благородная дама, но только исходящий от нее внутренний свет заставлял людей обращать на нее внимание — окружающие смотрели на нее с одобрением и восхищением.

Стоявшие на столе местные блюда приятно пахли и были вкусными, но немного отличались от тех, что приняты в Катае. Хань, уж не знаю почему, не любят молока и молочных продуктов, которые так сильно нравятся их соседям тибетцам и монголам. Поэтому здесь отсутствовали масло, сыр, кумыс или арха, но было множество других незнакомых блюд, которые возмещали их с лихвой. Когда слуги положили мне в тарелку нечто под названием «цыпленок mao-tai», я подумал, что сейчас захмелею, но он не был хмельным, всего лишь восхитительно нежным. Слуга в пиршественном зале объяснил, что цыпленка вовсе не готовили в этом крепком напитке, а только убили с его помощью. Если давать цыпленку пить mao-tai, сказал он, то цыпленок станет мягким, как это происходит с человеком, который расслабил все свои мышцы, он умирает, пребывая в блаженстве, и после того, как его приготовят, становится очень нежным.

Там были также пирог и блюдо из квашеной капусты, такой мягкой, что я похвалил ее — и все надо мной засмеялись. Сотрапезники сообщили мне, что на самом деле это крестьянская еда, которая впервые была приготовлена много лет назад как дешевая и доступная кормежка для строителей Великой стены. Однако другое блюдо с поистине звучавшим по-крестьянски названием, «рис попрошайки», похоже, не было доступно большинству крестьян, потому что оказалось приготовлено из кусочков и остатков пищи на кухне, перемешанных вместе. Однако это придворное risotto выглядело богато и изысканно. Рис был всего лишь связывающим веществом для разного рода моллюсков, кусочков свинины и говядины, трав, побегов бобов, бамбука и кусочков различных овощей. Мало того, все блюдо было желтого цвета — благодаря лепесткам гардении, а не шафрана. Торговый дом Поло еще не начал торговлю в Манзи.

Там были рассыпчатые хрустящие весенние рулеты из яиц, заполненных приготовленными на пару головками клевера и маленькими золотыми рыбками zu-jin, целиком поджаренными; рулеты эти можно было съесть в один прикус. Там были вермишель, приготовленная разными способами, и сладкие кубики из охлажденной гороховой пасты. Стол был уставлен подносами с местными деликатесами, в конце концов я попробовал все — сначала я пробовал, а уж потом интересовался, из чего это сделано, поскольку названия блюд испортили бы мне аппетит. Сюда входили языки уток в меду, кубики змеиного и обезьяньего мяса с подливкой из чабера, копченые морские личинки, голубиные яйца, приготовленные с гарниром, выглядевшим как серебряная паста (в действительности это было блюдо из сухожилий плавников акул). На десерт нам подавали большие ароматные плоды айвы, золотистые груши величиной с яйцо птицы Рухх и ни с чем не сравнимые дыни hami, а еще слегка замороженные мягкие конфеты, как сказал слуга — из «снежков и абрикосовых цветков». Запивали все это вином kao-liang, по цвету напоминающим янтарь, другим вином — розовым, совсем как губы Ху Шенг, и самой лучшей разновидностью местного чая, который носил название «драгоценный чай грома».

После того как мы закончили ужин супом, настоящим бульоном приготовленным из зрелых слив, из кухни появился повар. Мы выказали ему нашу благодарность и перебрались в другой зал, чтобы обсудить там наши дела. Нас было приблизительно около дюжины человек или около того: ван и его министры (все они были хань, но лишь немногие находились на этой должности во времена империи Сун). Большинство из них прибыли из Катая и поэтому умели говорить на монгольском языке. Все они, включая Агячи, носили длинные, до пола, прямые, изящно расшитые халаты, с просторными рукавами, в которые можно убирать руки. Первым делом ван заметил, что я могу носить любой костюм, какой пожелаю, — в тот день я был одет в любимый мною персидский наряд с аккуратным тюрбаном на голове и блузой с узкими манжетами на рукавах; для улицы у меня имелся плащ. Однако ван сказал, что для официальных встреч я должен сменить тюрбан на ханьский головной убор, какие носили он сам и его министры.

Это было что-то вроде неглубокой цилиндрической коробочки для пилюль, с пуговицей на верхушке, именно эта пуговица и была отличительным знаком для определения положения присутствующих в комнате. Там находились, как я выяснил, девять разных министров, но все они были одеты столь богато и выглядели так величественно, что о скромных значках в виде пуговиц не стоило и говорить. Только пуговица на головном уборе Агячи представляла собой рубин. Он был довольно большой и стоил целое состояние, но обозначал всего лишь самый высокий здешний титул — ван — и был намного меньше, скажем, золотого мориона Хубилая или scufieta венецианского дожа. Я был удостоен головного убора с коралловой пуговицей, которая обозначала следующий по значимости пост — куян. У Агячи уже был приготовлен для меня головной убор. Остальные министры носили различные пуговицы — символы должностей, которые были ниже рангом: сапфир, бирюза, хрусталь, перламутр и так далее. Однако мне понадобилось довольно много времени, чтобы научиться определять их с первого взгляда. Я развернул свой тюрбан и надел на голову коробку для пилюль. Все заметили, что я очень похож на куяна, только один старый хань пробормотал: