Сибирский кавалер - Борис Климычев

— Я — Девильнев! Попробуйте не дать, сволочи! Не заплатите, не пущу вас на буян![27]А там уже торгуют теперь. Слыхал, как там торговцы кричат? «Тетки-Варвары, берите товары! Купите, не купите, хоть глаза полупите!»

Асы дивились: больно молодой комендант, а как не дать ему деньги? Он грозится с каждого аргиша[28]забрать по лошадке.

О проказах Саньки вскоре донесли Девильневу, он приказал его вытряхнуть из мундира, выпороть и сдать на гауптвахту. Теперь комендант говорил арестантам:

— Не сердитесь, братцы, не я вас посадил, служба военная вас посадила, ее надо править честно! А чтобы сидеть было веселей, пусть каждый выпьет из штофа по глотку.

Комендант просовывал через решетку горлышка штофа. Арестант делал глоток, тут же Девильнев брал с подноса кусок пирога с нельмой и давал арестанту закусить. Угостил он и Саньку Бухтарму. Когда выпивка и закуска кончились, Девильнев сказал:

— Ну, сидите, братцы, впредь вам наука, что службу царскую надо исправно несть. А на меня обиды не имейте.

— Салют! — неслось вслед уходившему с гауптвахты коменданту.

Вот он и снова в своем доме. Сколько всего тут было за прошедшие годы! Обставил мебелью здешней. Тут живут прекрасные сундучники. Крышку открываешь, а замок играет: «Коль славен Господь во Сионе!» Зеркала, ковры, шелковые китайские ширмы с журавлями на одной ноге. Спальня с балдахином, кабинет с ретортами, библиотекой и бильярдом. В обширной усадьбе — зимний сад, оранжерея, где вызревают лимоны и виноград. Сыроварня. Маслобойня. Стряпухи делают ягодные вина. Он предпочитает густое, ароматное, тягучее смородиновое, похожее на бургундское, но лучше его.

— Сэт формидабль! Потрясающе!

Явился Сергей Федорович Полетаев, почтмейстер, принес пакеты под сургучными печатями и свежие газеты из Парижа, двухмесячной давности. Письма и газеты легли на стол коменданта, где уже лежали сатирические журналы «Трутень», «Живописец» издателя Н. И. Новикова. В беспорядке были навалены тома энциклопедии Дени Дидро. Среди всего прочего на столе был новейший атлас Китая, Тартарии, Чинуазии и Тибета. Лежала там и толстенная рукопись.

— Сочиняете? — поинтересовался почтмейстер.

— Что вы, Сергей Федорович! Бог больших талантов не дал, а с малыми в свет выходить неприлично. Чем старше становится человек, тем быстрее пролетают годы. Кажется, совсем недавно я вместе с другом своим Григорием Осиповичем Якимовшей открыл мещанскую школу для обученья детей письму, церковной грамоте и счету. А вот уж при Богородице-Алексеевском монастыре открылось уездное народное училище, смотрителем избрали меня. Отказывался, но все говорят, что более достойного смотрителя и сыскать невозможно. Что ж, сделаем маленькую Сорбонну для молодых томичей!

И нынче же на высоком мысу горы неподалеку отсюда я заложил первый камень в основание будущего удивительного храма! Проект Воскресенской церкви делали ученики самого Растрелли! Я смотрел проект, и мне представлялась готика Парижа, это будет один из красивейших храмов города. Но его построят нескоро.

Но и сейчас многое есть у нас для отдохновения души. Благодаря негодяям, которые ограбили бедных комедиантов, у нас теперь появился свой оперный дом, как в Париже. Говорят, даже клакеры при театре объявились: заплатите, будем хлопать — браво, брависсимо! Не заплатите — освистаем! А все — наш прекрасный Карло Гамбуцци. Он готовит уже четвертый оперный спектакль. Он будет разыгран в обновленном здании, наши художники украсили его лепниной, сделали хорошие подмостки. Опера будет повторяться столько вечеров, сколько потребуется, и её сможет услышать и увидеть почти все население города! Разве это не грандиозно? Сегодня вы, конечно, придете вечером слушать оперу «Робин Гуд»?

— Непременно! — ответил почтмейстер. — Но хотя опера и появилась у нас благодаря грабителям, было бы куда лучше, если бы их поймали. Мало того, что они захватили казенную почту с деньгами и письмами, они отобрали у меня два пистоля с серебряными рукоятками, сняли золотую цепь весом в четверть фунта и карманные часы, играющие музыку. Я кое-как собрал деньги на новые часы, а цепь такую мне больше не купить. Переломать бы негодяям руки и ноги, чтоб они сдохли где-нибудь в рудниках!

— Мы непременно их поймаем! — ответил Девильнев.

Он имел личные причины ненавидеть сих злодеев. Они умыкнули Дарьюшку, которая так похожа на его первую юношескую любовь! Он вызвал и ругал сыщиков: за что им деньги казенные платят?

Девильнев вздохнул, снова наполнил бокалы:

— Предлагаю выпить за Жанну, Марианну и Клотильду. Я выстроил на холме за Ушайкой три ветряные мельницы. Я дал им имена подружек моего детства. Я с ними убегал из замка, чтобы поиграть. Веселая компания пряталась в расселинах и гротах, там хорошо было целоваться! Но это были детские, невинные поцелуи. Теперь эти девочки стали старушками, они где-то за тысячи миль от меня. Наверно, наплодилось у них немало детей и внуков. Они и не вспомнят меня, а если встретят, не узнают. Да и бог с ними! Но три мельницы трепещут крыльями, словно стараются взлететь в томское небо. Люблю смотреть в подзорную трубу: работают ли крылья мельниц? Это память о Франции, о детстве…

Почтмейстер видел эти мельницы. Их знал каждый томич… Они радовали глаз краснокирпичными основаниями, похожими на юбки французских крестьянок. Крылья их были разукрашены в разные цвета. Не хватало только поблизости Дона Кишота Ламанческого с верным оруженосцем Санчо Пансой.

— Когда нет комаров, то и в Сибири можно жить не хуже, чем во Франции! — воскликнул почтмейстер, осушая свой бокал.

— Увы, мой друг, комары, мухи, пауты и прочая сволочь есть везде, в том числе и в прекрасной Франции! И там сейчас, как мне стало известно, очень и очень неспокойно. Нынешний 1788 год начался с голодных бунтов. Повсюду ходят агитаторы-революционеры и выступают против самодержавной власти. Мой университетский товарищ князь Пьер Жевахов зачем-то из Петербурга переселился во Францию. Он теперь пишет мне из Парижа, что участвует в одном из крупнейших революционных кружков. Он даже меня приглашает приехать и заняться, как он пишет, делом революции! Зачем это нужно князю? Скорее всего, хочется заполнить пустоту души. Но разве надо для этого русскому аристократу лезть к черту на рога?

Почтмейстер стал прощаться. У него были еще дела.

— До вечера, до встречи в театре! — кивнул ему Девильнев.

И вот — теплая густая ночь обняла город. Театр быстро наполнялся публикой. Неподалеку от здания театра на берегу Томи из кустов в небеса взмыл луст-кугель[29], со страшным треском разорвался в высоте, на миг осветив прибрежные здания. И опять все стало темно.

И тотчас в театре грянул оркестр. Музыка была грозная и торжественная, она вызывала тревожное настроение. Но вот трубы смолкли, мелодию вела только флейта, в этот момент на сцене появился человек в костюме лесного разбойника. Из-под конической шапочки с пером выбивались длинные всклокоченные волосы. В льняные пряди густо вплелась седина. Сквозь прорези черной маски сияли синие глаза. В руке он держал огромный старинный лук, за спиной его висел колчан, полный стрел. Косматый лесной воин начал чистым звонким голосом читать: