Сибирский кавалер - Борис Климычев

Только Изегельдея отпустили, он с диким воплем кинулся к стене, подпрыгнул, подтянулся на руках и, спрыгнув на другую сторону стены, бросился бежать по тайге.

— На коней! — крикнул Плещеев. Бадубайка и Апса вскочили на коней, стукнули пятками им в бока и вылетели в ворота.

Изегельдей визжал и мчался по кустам и кочкам, не разбирая дороги, изрыгая между визгом самые злые проклятия, какие только знал. Казалось, его и на конях не догнать.

Вдруг беглец схватился за живот и упал, перевернувшись раза два. Подскакали Бадубайка и Апса. Из спины Изегельдея торчал наконечник пронзившей его насквозь стрелы.

— На свой же самострел наткнулся, — со знанием дела сказал Апса, — насторожили самострелы на всех тропах вокруг городка, оборону держали.

Обидно от своей стрелы умереть. Поволокли Изегельдея, чтобы показать Григорию.

— Жаль, — сказал Плещеев, — князь был смелый, хитрый и воин изрядный. Ну да кузнец кует, дует, сам не знает — что будет.

Быстро обшарили городок. Добыча была невелика: несколько связок мехов да короб вяленой рыбы. Сети, корнекопалки и прочий хлам — не взяли.

В качестве военной добычи Григорий взял низкорослых и тощих лошадок, несколько пленников, среди которых была Нафиса, на которую косилась Дашутка.

Ехали быстро, болели раны. Бадубайка рассказал о том, что ходит по здешней тайге красивая девка, водит собачку на золотой цепочке, а пригласит в шалаш да скажет так: «подай-ка мне шубу», не притрагивайся к ее шубе, там капкан насторожен.

Поймаешься в капкан, она будет отрезать от тебя по кусочку, да жарить над костром, да есть. Она этим и живет: заманивает охотников, а потом кушает их. Григорий затянул песню казацкую:

По Иртышу по-быстрому

Там плыла лодка разукрашена,

Там плыла лодка разукрашена,

Молодцам-гребцам изусажена.

На корме сидел атаман Ермак,

А в носу сидел асаул Кольцов,

Среди та лотачки золота казна,

На златой казне красна девица.

Она плачет и как река течет,

Она плачет и как река течет.

Не плачь, девушка, не плачь, красная,

Прослезился сам атаман Ермак:

— Возьму замуж я тебя за себя,

Возьму замуж я тебя за себя,

А на-на-на — золота казна.

Ехали крадучись. Зорко глядя вперед, чтобы не попасть в засаду. Ночью светила им луна — казацкое солнышко. Филин-гукуг ухал, пугая женщин.

А утром они были уже на Сакурсине: увалы, увалы. И вот с крутого холма стала видна река Тома, а за ней посады с острогами и башнями, Томский город на высокой горе, маковка Троицкого собора выше всех башен.

Бодро поскакали к Колмацкому торгу, там как раз торговля шла. Миновали торг, двинулись мимо Юртошной горы к горе Воскресенской.

А на склоне Юртошной горы женский монастырь для женок погибших казаков. И женки эти встретились — все в черном, глаза в землю смотрят, несли женки-монашки водицу на коромыслах и ведра все — полные. К добру!

Мост переехали, в гору к въездной башне взбираются, навстречу казаки бегут:

— Ну, как?

— Хорошо, — говорит Григорий Плещеев, — добыли для воеводы нашего Ильи Микитича Оськину пушнину, да его же подлое письмо, которое он в Москву хотел отослать.

Правда, злодея Изегельдейку живым не удалось привезти. Зато холопов себе взяли…

— Ладное дело, — похвалили казаки.

А тут кыргызцы с Колмацкого торга прискакали и тоже к въездной башне ткнулись.

— Чего вам? — спрашивают часовые.

— Нам воеводу Осипа надобно, — ответил старший кыргызец, седой и весь в морщинах. Казаки взбеленились:

— Ах ты, ирод! Вора Оську воеводой называешь? — И принялись лупцевать кыргызцев нагайками. В съезжую поволокли: измена! Оську воеводой кличут!

Илья Микитич разобрался: кыргызцы ничего не знали о томских переменах. На всякий случай велено было их бить батогами, да отобрать деньги, которые успели на торге выручить. Дали им грамоту для ихнего тайши: де в Томском ноне воевода Бунаков, передайте и другим в степях своих.