Серебряный пояс - Владимир Топилин

Домой возвращались шумной компанией. Во главе процессии — Григорий Панов. Рядом верные спутники в работе и по жизни: дед Павел Казанцев, Иван Шафранов, Василий Веретенников, Иван Мамаев, Григорий Усольцев, еще человек пять старателей сисимской артели.

Шли неторопливо, свободно, вольно, с чувством гордости за хорошую работу. Недаром прошел старательский сезон! В карманах шуршат достойные купюры. Есть чем отдать долг, прокормить семью до следующего расчета, прикупить одежду женам, детям, самому приобрести еще одни новые сапоги. Понятно, что заработка не хватит на достойную жизнь в уездном городе в уютном, теплом, сосновом доме. Так или иначе весь следующий год, а за ним второй, третий, пятый, вероятно, и десятый пройдут здесь, на приисках. Однако каждый тешится самообманом, что на будущий сезон все будет еще лучше, чем нынче. Вон, у других артельщиков расчета едва хватило покрыть долг. Так стоит ли думать и горевать о завтрашнем дне, когда душа поет в хмельном вине?

Идут старатели по узкой улице приискового поселка. В руках — сумы с разными яствами. На шеях показательно висит колбаса кольцами. Из карманов торчат запечатанные сургучом бутылки. Все должны знать: вон мы какие, не дегтем мазаны! Пусть все видят, что значит настоящий фартовый старатель-бергало!

Перед крылечком старой, ветхой избенки, оперевшись сухим, сгорбленным телом на посох, стоит бабка Ветлужанка. Сколько ей лет, она и сама не помнит. Как давно она живет здесь, никто не знает. Кончились славные дни старушки. Канули в Лету былые воспоминания о душезахватывающих самородках, которые она отмывала своими руками много лет назад. Где здоровье старой старательницы? Где те самородки, которые сейчас могли обеспечить ей достаточную старость? Нет ничего у нее, кроме картошки да сухарей. Как нет никого из семьи, кто мог бы ей помочь в уважаемых годах. Муж умер двадцать лет назад. Одного сына задавило в глубоком шурфе. Дочь утонула весной в реке. Третьего сына в тайге помял медведь, сделал калекой. Не выправился он, так и умер на третий год от боли и бессилия. Еще два сына давно потерялись в тайге. Одна бабка осталась. Рядом сидит слепая от старости собака, а на маленьком, размером с ладонь окошке, греется на солнышке седая кошка.

Подошли мужики к Ветлужанке, дружно поздоровались, справились о здоровье. Старушка рада вниманию. Ей хочется поговорить, узнать как дела там, в тайге, на знакомых россыпях. Хотела бы бабка сходить туда сама, да ноги не ходят. Жестокая подагра сковала суставы в ногах. Сухие пальцы не разгибаются из кулачков. Залатанная душегрейка не греет высохшее тело.

Окружили мужики старую хозяйку. Одни сочувствующее обнимают: такими же будем. Другие интересуются бытовыми проблемами. Третьи колбасу на шею вешают.

Плачет бабка. Крупные слезы текут на уголки улыбающихся губ. Ноги дрожат от волнения. Лопочет Ветлужанка беззубым ртом: «Дров нет, холодно в избушке!».

— Наготовим, бабка, тебе дров! Дай два дня прогуляться! — дружно обещают мужики, а сами суют ей всякую снедь.

— А что, бабка, кружка у тебя есть? — спросил кто-то.

— Есть, сынки, есть! — суетится Ветлужаниха, приглашая гостей к себе.

Ввалились старатели гурьбой в избушку — стоять негде. Пол земляной. У оконца стол размером с лоток. Садиться некуда, одна растрескавшаяся табуретка и две чурки по углам. Вдоль стены — деревянные нары. Старушка проворно достала три жестяные кружки, чашку — все, что было из посуды. В деревянном ведре три ковша воды. Не ходит старая жительница на ручей за водой, топит снег на глинобитной печке. Далеко до воды идти, тяжело назад ведро нести. Хорошо, что соседи помогают. Тем и жива.

Налили мужики по кружкам спирт, развели, дали бабуле выпить, сами усугубили немного. Старушка заговорила, слезы высохли, из-под платка посыпались седые волосы.

Недолго задержались старатели у Ветлужанихи: жены дома ждут, стол накрыт! Каждый, нагибаясь при выходе, сказал доброе напутственное слово, а в душах холонил скорбь: эх, жизнь…

Последним выходил Григорий Панов. На прощание снял с себя овчинный полушубок, накинул Ветлужанке на плечи:

— Носи, бабуля! Дарю!

Сидит бабка на растрескавшейся табуретке одна. На столе продукты, початая бутылка спирта, полушубок на плечах. Налила в кружку, выпила, не разводя. Едва не задохнувшись, закусила селедкой. Рядом собака и кошка. Обратила бабка на домочадцев внимание, разломила палку колбасы, дала обоим вволю. А сама ласково рукой полушубок теребит, добрые слова мурлычет. Праздник на душе и в сердце. Хорошо бабке!

Шагают старатели дальше. Каждому, кто ни встретится, выпить да закусить дают. Детям малым леденцы да конфеты щедрой рукой раздают.

Навстречу им Лукерья Косолапова. Выглядит чисто, нарядно, разрумянилась, глаза бегают:

— Видели моего рохлю?

— Так где-то с парнями был, придет скоро, — был ей ответ.

— Уж я ему все кудри расчешу! Пропьет все деньги! — нарочито взмахнула кулачком Лушка и побежала к купеческому дому.

— Что это с ней? — удивились мужики.

Все знали, что деньги у Тишки Лушка отобрала сразу, едва тот вышел из конторы. А что задержался тот с парнями — придет, никуда не денется. На том разговоры и кончились.

Завернули мужики на выселки, к Михаилу Самойлову. Крепкий, кедровый дом медвежатника стоит на отшибе, у самой тайги. Темнохвойный лес за огородом начинается. Не любят Самойловы, когда за ними посторонние глаза наблюдают: куда пошел да что принес. Плохая примета: удачи не будет.

Постучали старатели в двери. Им открыл хозяин. Вовремя бабка Петричиха медвежатника в травяную ванну положила. Ходит Михаил по избе уже без посторонней помощи, с посохом. А было время, когда говорил, что встать на ноги больше не сможет… Диво и только! Честь и хвала знахарке!