Доктор Проктор и конец света (как бы) - Ю Несбе

У солдат вырвался вздох облегчения, кто-то дрожащим голосом пролепетал:

— Слава богу…

— Кто сказайт? — прорычал Йодольф, обернувшись к строю.

Все солдаты стояли, вытянувшись по стойке «смирно» и глядя прямо перед собой, не шевеля ни единым волоском, даже в носу.

— Кто-то возражайт? — крикнул Йодольф.

Никто не ответил.

— Ну? — промычал Йодольф.

Солдаты неуверенно переглянулись, один из них на пробу покачал головой. Потом еще кто-то. И наконец все они усердно закачали головами, так что стало слышно шуршание сотни стриженых затылков о сотню форменных воротников.

Йодольф отвел подозрительный взгляд от солдат и повернулся к Булле и Грегору.

— Где я остановиться?

— Вы не станете нас поджаривать… — сказал Булле, сосредоточенно стараясь сохранить равновесие на неустойчивом стуле.

— Я этого не говорийт, — заявил Йодольф. — Я говорийт, вас нельзя просто так взять и бросайт вафельница, так как вафельница можно использовайт только для вафля, а значить… Йоран!

Из-за спины Йодольфа шагнул солдат. Он держал в руке пожарный шланг. Йоран не очень тщательно закамуфлировался под солдата, из рукавов торчали волосатые павианьи лапы. Булле проследил взглядом за пожарным шлангом, уходившим в сторону палатки полевой кухни в углу двора.

— Поэтому мы сначала делайт вас вафля, — закончил Йодольф. — Йоран, приступать!

Как-бы-солдат Йоран покрутил шланг, и из сопла выплеснулась желтая толстая струя. Такая сильная, что отбросила Грегора на два шага назад.

Вскоре Гальваниус был весь облит чем-то желтым и вязким, и оно капало с него на плиты двора. Настал черед Булле. Он закрыл глаза и высунул язык, когда струя обрушилась на него. На вкус она оказалась вафельным тестом.

— А теперь мы вас поджаривайт, — засмеялся Йодольф. — Солдаты! Есть два доброволец бросайт пленник вафельница?

— Да-да! Им будет больно! Я хочу…

— Не ты, Йоран. Кто-нибудь из солдатский человек.

Йодольф обвел строй взглядом. Никто не шевелился. Было так тихо, что слышалось только пение:

Вотелу, новинг май фэйтис тубивидью…

— Хорошо, — сказал Йодольф. — В такой случай это делать я и ты, Йоран. Пленники, повернуться к вафельнице.

Булле повернулся и несколько раз моргнул, чтобы избавиться от теста в глазах. На дерево над дымящейся, пышущей жаром вафельницей опустилась перелетная птичка, возвратившаяся из теплых краев, и запела. «Что-то рановато ты вернулась домой», — подумал Булле. Но она сидела на верхушке грушевого дерева и пела о том, что весна немножко слишком ранняя, и ее щебетание переплеталось с пением Агнеты.

— Надеюсь, меня будут есть с земляничным вареньем и сметаной, — прошептал Булле. — А ты что предпочитаешь? Чтобы тебя ели с коричневым сыром?[21]

— Мне все равно, — сказал Грегор. — Всего только несколько дней назад мне было бы даже все равно, если бы кто-то собрался поджарить меня и съесть. Жизнь моя была невыносимо скучной. Но теперь я знаю, что на свете есть фрекен Стробе, и, может быть, она сейчас думает обо мне и переживает…

— Да-да, — вздохнул Булле.

За спиной у него раздались шаги Йорана, шуршание гравия под его ногами.

От ужаса все чувства Булле невероятно обострились, он слышал звуки, которые ни за что не расслышал бы в обычных обстоятельствах. Шум мотора вдали. А где-то еще дальше — третью песню, которая присоединилась к песне Агнеты и щебету перелетной птички. Он почувствовал затылком дыхание Йорана, по спине царапнули павианьи когти. Булле толкнули вперед, на самый краешек стула. Он закрыл глаза и подумал свою самую последнюю мысль: «Надеюсь, у Лисе все будет хорошо».

— Стоп!

Это кричал Йодольф.

— Снимайт наручники.

— Но…

— Наручники повреждайт наши зубья, когда мы будем есть эти двое. Тогда мы надо идти зубной врач, а ты знать, как я ненавидейт зубной…

И пока Булле слушал, как Йоран, бормоча ругательства, шарит по карманам в поисках ключа от наручников, до него донесся рев мотора, уже более громкий. И третья песня тоже стала громче.

— Да вот же он! — воскликнул Йоран, и Булле услышал, как ключ повернулся сначала в его наручниках, а потом в наручниках Грегора. Йоран злобно захохотал: — Теперь, черти, вам каюк!