Путешественник. Том 1. В погоне за рассветом - Гэри Дженнингс

Вот, к примеру, одно из основных достоинств мужчины — они указали мне на проходящую мимо груду одежды — женщину, которая несла запеленатого младенца: сразу ясно, что ребенок — мальчик, потому что его лицо полностью покрыто роем мух. Заметив мое удивление, они предложили мне самому ответить на вопрос: почему мать не отгоняет мух? Я предположил, что она, должно быть, редкостная лентяйка, но оказалось, что дело было совсем в другом. Женщина радуется тому, что мухи покрывают лицо младенца, потому что это мальчик-наследник. Никакой злобный джинн или ифрит, пролетающий мимо, не сможет разглядеть, что это ребенок, драгоценный наследник-сын, и потому существует гораздо меньше вероятности, что он нашлет на него болезнь, проклятие или какое-либо еще несчастье. Будь это девочка, мать преспокойно отгоняла бы мух, и пусть зло видит младенца, потому что не найдется ни одного демона, который бы удосужился причинить вред девочке, да и мать будет не слишком опечалена, даже если это произойдет.

Поскольку сам я, к счастью, был мужчиной, то полагал, что мне следует согласиться с тем, что мужчина имеет предпочтение перед женщиной и должен цениться гораздо больше. Тем не менее у меня уже имелся кое-какой сексуальный опыт, который и заставил меня прийти к заключению, что женщины и девушки тоже весьма полезны, желанны и достойны почитания. Даже если бы женщина была всего лишь резервуаром, то и тогда без нее никак не обойтись.

Ну и ерунда, показали жестами мальчишки, вовсю потешаясь над моей простотой. Даже будучи вместилищем, любой мужчина-мусульманин в сексуальном плане считается более чутким и способен принести гораздо больше наслаждения, чем любая женщина, чьи интимные части тела становятся особенно нечувствительными после обрезания.

— Минуточку, — обратился я к мальчишкам. — Вы имеете в виду, что после обрезания мужчина не способен получить наслаждение?..

Нет-нет-нет, резко затрясли они головами. Речь идет о том, что женщины, после того как их подвергнут обрезанию, становятся нечувствительными. Теперь уже я затряс головой. Я не мог себе представить, каким образом можно сделать такую операцию созданию, которое не обладает ни христианским candelótto, ни мусульманским zab, ни хотя бы детским bimbin. Я был совершенно озадачен и сказал об этом ребятам.

С выражением удивительной снисходительности они заметили, что — выразительный жест в сторону собственных искалеченных органов — удаление крайней плоти у мальчика делается просто для того, чтобы было видно, что он мусульманин. Однако в каждой мусульманской семье, независимо от ее достатка или положения в обществе, всем детям женского пола также предписано делать такое же обрезание. Между прочим, у них считается страшным оскорблением назвать мужчину «сыном необрезанной матери». Я все еще пребывал в недоумении.

— Toutes les bonnes femmes^[106], — повторяли они снова и снова, — делают tabzir, чтобы лишить их zambur.

О значении двух этих загадочных слов мне приходилось только догадываться. Таким образом, когда девочка достигнет половой зрелости, она не будет испытывать желания и избежит тяги к адюльтеру. Она навсегда останется непорочной и будет выше подозрений, так как всем мусульманским женщинам следует быть лишь пассивной плотью: у них одно-единственное предназначение — за свою безрадостную жизнь произвести на свет как можно больше мальчиков. Нет сомнения, конечный результат был достоин одобрения, но я так и не мог понять попыток ребят разъяснить мне, каким образом tabzir может влиять на это.

Наконец я сменил тему беседы и задал другой вопрос. Предположим, как это бывает с молодыми венецианцами, Ибрагим, Дауд или Насыр все же хотят женщину, а не мальчика или мужчину — и женщина эта вполне способна получать и доставлять удовольствие, то все-таки как они поступят, чтобы разыскать ее?

Насыр и Дауд презрительно захихикали, а Ибрагим поднял брови, словно в пренебрежительном вопросе, и в то же время показал средний палец и стал двигать им вверх-вниз.

— Ясно, — сказал я, кивая. — Здесь подобное возможно только с определенного сорта женщинами.

Используя все те же ограниченные средства общения, мальчишки все же ухитрились объяснить, что я могу найти этих бесстыдниц среди христианок, которые живут в Акре. Это, кстати, не так уж и трудно, потому что здесь полно таких шлюх. Мне надо всего лишь пойти — они показали, куда именно, — вон в тот дом, что расположен за базарной площадью, на которой мы как раз и находились в тот момент.

Я сказал сердито:

— Да это же монастырь! Дом Христовых невест!

Ребята пожали плечами и погладили воображаемые бороды в знак того, что говорят правду. Как раз в этот момент дверь монастыря отворилась и на площадь вышли мужчина с женщиной. Он был рыцарем-крестоносцем, в плаще с эмблемой ордена святого Лазаря. Женщина не носила чадры (очевидно, это была не арабка), а была одета в белый плащ и коричневое облачение ордена кармелиток. Оба шатались от выпитого вина, и лица у них были красные.

Спустя некоторое время — разумеется, это произошло не сразу — я припомнил, что уже дважды слышал упоминания о загадочных кармелитах и клариссах, с которыми были связаны многочисленные скандалы. В своем невежестве я предположил, что речь шла о каких-то определенных женщинах, которых так звали. Однако теперь стало ясно, что имелись в виду сестры-кармелитки и другие монахини из ордена святого Франциска, которых крестоносцы любовно прозвали Клариссами.

Почувствовав, что подобное поведение христиан унизило лично меня в глазах этих троих мальчишек-язычников, я резко распрощался с ними. В ответ мои новые знакомые шумно запротестовали и начали настойчиво показывать жестами, чтобы я поскорее присоединялся к ним, что они продемонстрируют мне кое-что действительно удивительное. Сделав уклончивый жест — мол, как-нибудь в другой раз, — я продолжил свой путь по улочкам Акры обратно в хану.