Грабители морей - Луи Жаколио

Объяснения, сделанные призраком. — Sursum corda. — Фредерик Бьёрн. — Дядя Магнус.

ИНГОЛЬФ С НЕОПИСУЕМЫМ ВОЛНЕНИЕМ услыхал, как удалились солдаты, пораженные исчезновением узника. Совершилось невероятное чудо: он был спасен в тот самый момент, когда жизнь его висела на волоске.

Из оцепенения вывел Ингольфа голос того самого человека, который его спас.

— Идите за мной, — произнес этот голос так тихо, что Ингольф едва расслышал. — Вам больше нечего бояться.

Капитан, однако, вздрогнул, почувствовав прикосновение костлявой, тощей точно у скелета руки. Незнакомец взял его за руку и повел по узкой лестнице, устроенной в толще стены и ведшей в нижний этаж, где находились комнаты пропавшего Магнуса Бьёрна.

Перед тем как начать спускаться, таинственный незнакомец вдруг, словно уступая обуявшему его чувству любопытства, приподнял небольшой фонарик и осветил им лицо Ингольфа. Внимательно рассмотрев его, старик как будто взволновался, и молодой капитан услыхал, как он бормочет, тяжело шагая вниз по лестнице:

— Да, это так, Грундвиг правду сказал. Вылитая герцогиня Матильда в молодости… И как это Харальд не узнал его?

Помолчав немного, он продолжал, размахивая ключом:

— Харальд! И я тоже хорош: чего захотел от него!.. Харальд занят только Олафом и Эдмундом… Его накажет Бог за то, что он покинул своего брата. За себя я его прощаю… мне уж так немного осталось жить!

Успокоившийся Ингольф со своей стороны тоже разглядывал тем временем старика, который был, по-видимому, уже в самых преклонных летах и, казалось, давным-давно изжил свой век. На его ссохшемся, тощем теле, словно на вешалке, болтался черный полукафтан с широкими рукавами, спускавшийся ниже колен. Это одеяние показалось сначала Ингольфу чем-то вроде савана. Кожа на лице как будто, совершенно присохла к костям и на лбу и скулах цветом своим напоминала старую слоновую кость; губы и щеки были словно пергаментные; потухшие глаза глубоко сидели в орбитах, придавая старику сходство с мертвецом. Трудно было придумать фигуру, наиболее подходящую к ходячему понятию о призраке, о привидении. Самый голос старика был глухой, словно замогильный, и какой-то окостенелый. По-видимому, в этом человеке едва душа держалась, а между тем он сохранял полнейшую ясность ума.

Входя в комнату, в которую вела упомянутая нами потайная лестница, столетний старик сказал Ингольфу:

— Здесь вы в совершенной безопасности, и вас никто не потревожит.

И он задвинул панель, которая маскировала проход.

Ингольф остановился, изумленный роскошной обстановкой комнаты. По стенам тянулись восточные диваны, крытые дамасским штофом; стены и потолок были обиты тисненой кожей; чудесный паркет — покрыт толстым ковром, с потолка на серебряной цепи спускалась огромная лампа из розового богемского хрусталя. По одной стене шли громадные книжные шкафы красного дерева, наполненные томами совершенно одинакового формата и в одинаковых переплетах. На корешке каждого значился год его издания. Ингольф заметил, что тут были все годы от 1130 до 1776.

Оглядев комнату, Ингольф поклонился старику, который для него оставался загадкой.

— Кто бы вы ни были, — проникновенно проговорил он, — но вы спасли меня, хотя меня и не знаете. Благодарю вас от всей души. Если мне представится случай доказать вам свою признательность, то я…

— Я вас не знаю? — перебил старик своим замогильным голосом, от которого невольно пронимала дрожь. — Я вас не знаю?! Как вы можете судить, знаю я вас или нет?

— Так неужели же вы знаете меня? — изумился Ингольф.

— Как же мне его не знать! — пробормотал старик, не давая прямого ответа. — Мне ли его не знать, когда он при мне родился!

Ингольф подумал, что его собеседник давным-давно впал в детство.

— Твое теперешнее имя я забыл, хотя Грундвиг и сказал мне его, — продолжал старик. — Вообще на все настоящее память у меня крайне туга. Оно и не мудрено: ведь я все равно что законченная книга, в которой нельзя уже больше прибавить ни одной страницы. Но я знаю, что при рождении ты получил имя и титул Фредерика Бьёрна, принца Розольфского, так как старшие сыновья герцога — принцы.

Ингольф невольно улыбнулся. Ему стало жаль старика.