Агент из Версаля - Владимир Бутенко

Потемкин вернулся в Петербург в пасхальный день, 16 апреля. Всеношную он отстоял в попутном маленьком сельском храме, дивясь тому, с какой истовостью и благостным трепетом вел службу старенький батюшка, с красивым, не по возрасту сильным голосом. Потемкин, не удержавшись, щедро пожертвовал деньги на нужды храма. Он почти всегда, сам того не сознавая, легко сходился со служителями Божьими, которые, в свою очередь, находили в нем нечто духовное, родственное.

Полуторамесячное отсутствие в столице, отдых в Москве, у матушки, и в своем имении, служебные поездки в войска, – вольность в поступках и отдаленность от двора способствовали укреплению здоровья. Но даже на отдыхе Григорий Александрович вел непрестанную переписку, контролировал деятельность Военной коллегии и ход крымской кампании. Дважды к нему вызывался полковник Генштаба Герман и представлял доклад о создании Азово-Моздокской линии. План этот, всесторонне разрабатываемый второй год, был окончательно составлен и подготовлен для представления императрице. И он торопился это сделать, понимая неотложность укрепления границ российских.

В День рождения Екатерины, который, по обыкновению, пышно отпраздновли при дворе, Потемкин выслушал от нее упреки за долгое отсутствие и за то, что перестал писать «цыдули» и редко появляется в ее покоях. Торжественный настрой вокруг не позволил ему напомнить о Завадовском, который избегал светлейшего князя, как демона, и о Григории Орлове, исполняющем в отсутствие «Гришенки» обязанности генерал-адъютанта. Доверенные люди постоянно осведомляли Потемкина об интригах, плетущихся против него Никитой Паниным и братьями Орловыми. В этом не было ничего нового. С главой Иностранной коллегии как будто были установлены в последний год приемлемые отношения. Стало быть, идея Никиты Ивановича свергнуть Екатерину с трона, чтобы передать корону ее сыну, не отринута! Этот старый лис четко сознает, что, пока рядом с государыней Потемкин, сей маневр не осуществить. Понятна была неприязнь и Орловых. Фаворитствовать, участвовать в делах государственных и лишиться вдруг привилегий, отойти в тень Ее Императорского Величества. Обо всех плутнях Потемкин не преминул сообщить «матушке Екатерине». В ответной записке она его успокоила и пообещала приструнить Панина, направив к нему вице-канцлера Остермана, назначенного, между прочим, по рекомендации самого «милюши».

Спустя три дня после чествования Екатерины, узнав только что из депеши об избрании Диваном 23 марта крымским ханом Шагин-Гирея, Потемкин в приподнятом настроении отправился на ранее условленный прием к императрице. Его пропустили вне очереди, как всегда.

Сердце сжалось, когда он вошел в такой знакомый кабинет с массивным столом, отражающимся в зеркальной глади паркета. Был понедельник, 24 апреля, и в открытую форточку высокого окна доносились трели скворца, облюбовавшего вершину липы, в мелких листочках, видную в нижние шибки. За отдельным секретарским столом никого в этот час не было – ни Завадовского, ни Безбородько – малороссов, обласканных императрицей. Она ждала его в уединении. И едва он, по привычке шагая армейской поступью, громко двинулся к ней, как Екатерина поднялась и, шелестя платьем, вышла из-за стола. В большой комнате было солнечно, и глаза любимой женщины светились, казались крупней и прекрасней, чем прежде. Она шутливо сморщила переносицу и, шепнув что-то неразборчивое, поцеловала его в губы. Он одной свободной рукой обнял ее за плечи, прижал к себе. И ощутил порывистое ответное движение… Но тут же его венчанная супруга отстранилась, быстро заметила:

– Не по этикету, батенька, поступаешь. Сперва о делах, а потом о сердечных тайнах…