Личный враг Бонапарта - Ольга Игоревна Елисеева

– Да мы пробьем дно, да и пойдем себе!

Александр Христофорович не возражал. Напротив, всем сердцем сочувствовал дерзкому плану моряков. Те сняли с кораблей и сожгли всю оснастку. Продырявили паруса. Укатили пушки. И сами ушли из Триеста пешком. Знай наших!

Одно было дурно – мы присоединились к континентальной блокаде Британии и теперь не продавали на остров ни хлеб, ни чугун, ни парусину, ни лес. Домотканый холст, который с охотой покупали тамошние бедняки, красили его и кроили по-своему, – и тот остался лежать у баб под спудом. Ходили ли англичане голыми, Бенкендорф не знал. Но наши точно недосчитались копейки. И было уже ясно, что эта копейка рано или поздно встанет Бонапарту поперек горла.

После страшных итальянских снов Александр Христофорович вернулся в Париж, не взбодрившимся, как ожидалось, а еще более подавленным. Что он тут делает? Зачем государю тайная, неконтролируемая связь с Наполеоном? Он боится англичан? Он боится русских? Он боится французов?

Он боится.

Это была правда. То, что его величество – игрок милостью Божьей и умеет вести партии сразу на нескольких досках, полковнику тогда не приходило в голову. Но имелся Нессельроде, который вальсировал с Талейраном буквально над пропастью. Проклятый карлик раздражал до крайности. Получалось, что в то самое время, когда сам Бенкендорф везет из Парижа Жоржину, чтобы государь мог без помех и слежки обращаться к новому союзнику, секретарь посольства поддерживает контакт с продажным министром иностранных дел, уже поставившим на англичан и русских!

Голова лопалась от этих сложностей. И до поры до времени Александр Христофорович решил не пытаться проникнуть во все хитросплетения интриг. Просто выполнять, что поручено. И делать это хорошо. Оставалась одна беда – Жоржина.

Ее понять Шурка не мог. Она играет? Или любит его? И если любит, то почему играет? Слезы в любую минуту могли обратиться в высокомерный смех над простаком. А бравада – закончиться рыданиями. Как у любой примы, у нее были очень слабые нервы.

Бенкендорф и сам замечал, что с ней становится истериком. Она отдалась ему на четвертой прогулке, в Версале. Чего тянула? А потом неделю не подпускала к себе. Полковник уж начал сомневаться в своих достоинствах. Обычно по утрам Шурка подходил к зеркалу, чтобы увидеть, какой он большой и красивый. А тут стал разглядывать физиономию, задаваться глупым вопросом о густоте волос. Оказалось, Жоржина была потрясена им и на время удалилась, чтобы привести мысли в порядок. Поклонник, конечно, не поверил. Может, заметила чрезмерный интерес служащих Фуше? Сам-то Бенкендорф ничего не видел, кроме своей зазнобы. Может, испытывала его – не загордится ли?

После возвращения полковника из Италии пришел ответ от императора. Да, Жорж зачислена в театр с двойным жалованьем. Русской сцене не хватало именно такой звезды!

Понесся к ней. Опять не слава богу. Что на этот раз? «Ты меня не любишь». – «Как не люблю?» – «У тебя девица на улице Рэнси». Красавица-немка. Да он уж и забыл о ней!

Так, ездил мимо. Заметил трагически склоненную головку в окне. О чем печаль? Оказалось, дочь откупщика из Кёнигсберга бежала с французским генералом. Тот ее бросил. Теперь девушка боялась вернуться домой. И стеснялась попросить паспорт в прусском посольстве. Шурка все устроил. Получил благодарность. Вполне искреннюю. И виноватым себя не считал.

Его больше интересовало, кто мог узнать об этой младенческой связи. Слуга. Обломать об этого болтуна трость! Но, прежде чем помириться, Жоржина взяла с любовника слово не преследовать негодяя и не гнать со службы. Полковник возмутился, вышла новая ссора. Оба наговорили лишнего. Он почти решил порвать с ней. Дело, только дело. Но у дамы начался каскад сердечных спазмов, вызванных истерикой. Ему пришлось остаться на ночь. После чего ни о каком разрыве и речи быть не могло. Несчастный был влюблен более, чем прежде.

– Так мы едем в Россию?

– Конечно. Но надо придумать как.

* * *