Набег - Алексей Витаков

Ближе к утру полыхнул сарай. Забегали стрельцы, гремя ведрами. Угорело залаяли собаки на цепях. Поднялся настоящий шум, как при большом пожаре. Инышка, теперь уже Иннокентий Полужников, в одежде стрельца отодвинул щеколду застенка и ворвался камору.

— Пани, нет времени, переоболакайтеся! — Он бросил стрелецкий кафтан, сапоги и шапку к ногам узницы.

— Что у вас стряслось? — Ядвига продрогшая и потемневшая ликом после допросов еле ворочала языком.

— Бунт, матушка! Стрельцы да ополченцы сильно оголодали. Пошли амбары грабить.

— А ты что же?

— Я за тобой! Давай убежим. Не мил мне свет белый!

Казак не врал. Глаза его горели таким огнем, что не поверить было ему совершенно невозможно. На то и рассчитывали два опытных старых лиса Скряба и Рукавица. Именно использовать чувства молодого человека, отлично понимая при этом, что Полужников задание выполнит. Разрываться изнутри будет, а отчей земли не предаст.

Ядвига пару мгновений смотрела на казака, не шелохнувшись, а потом…

— Давай платье!

Они едва успели выйти из застенка, как на них тут же набросились два стрельца. Для придания ситуации «пущей взаправды» Иннокентий уговорил Скрябу устроить этот «ночной бой».

— А ну, куды, бесово отродье! — Один из стрельцов замахнулся бердышом.

— На кудыкину гору хоровод водить! — Полужников выхватил саблю, отвел удар бердыша, красиво крутнулся вокруг своей оси и оказался за спиной у нападавшего. Затем плашмя влепил стрельцу чуть ниже поясницы.

— А-а, ирод окаянной! — выкрикнул тот и рухнул ничком «замертво».

Второй нападавший резанул воздух над головой казака саблей. Инышка бросился ему в ноги кубарем, эффектно подсек ногой и довершил начатое клинком, вонзив острие в землю аккурат под самым плечом между рукой и туловищем. Стрелец захрипел и очень искусно задергал ногами, словно в судорогах.

— Получите, псы романовские! По коням, пани! У меня всё готово!

Они вскочили в седла и понеслись по темной улице на простор невидимого поля. В спину им неслись проклятия, брань, гремели выстрелы. Через час бешеной скачки Полужников сдержал коня.

— Попридержи, ясновельможная! Коней загоним! А нам еще скакать да скакать!

— Неужели вырвались! Я не могу в это поверить! Как тебе это удалось, Инышка?

— Да и сам не знаю. Со страху чего только не получится! Я вот сказать хотел-то чё. Давеча ведь я пошутил маленько. Инышкой меня в детстве только кликали. А зовут-то меня, ежели по взаправде, Иннокентий Пахомович Полужников! — Инышка проговорил последние три слова с особым чувством гордости.

При другой ситуации Радзивил заметила бы чрезмерное старание казака, когда тот произносил полное имя. Но сейчас, после допросов и даже легкой пытки, она не заметила никакой странности.

— Иннокентий Полужников, значит! Красиво и даже благородно! А ты всегда так говоришь: Ин-нокентий? — Она, улыбаясь, попыталась передразнить Инышку. И от этой улыбки у казака опять захолонуло сердце.

— Эт я от волнения, пани, — ответил Полужников пересохшим горлом.

— Что же ты теперь делать собираешься, Ин-нокентий Полужников? Свои казнят, к ним нельзя назад. Только на службу польской короне остается.

— А мне теперь и некуда боле, как к польскому царевичу. Чудно смотришься во всем стрелецком-то!

Она и впрямь выглядела по-цыплячьи хрупкой в грубом кафтане, в шапке, наехавшей на глаза, в огромных мужицких сапожищах. И от того еще крепче жгло у казака за грудиной.

— Предложить свой меч европейскому правителю всегда считалось высокой честью для витязя! — Она посмотрела на него, слегка склонив голову набок.