Орли, сын Орлика - Тимур Литовченко

Остаток монет Григорий разделил на два неравных столбика. Прикинул: десятую часть полученного матушка обязательно отдаст общине – это закон. Итак, отсылать нужно как можно больше, ведь «общинная» десятина…

Но ему же надо новый мундир в дорогу пошить! Да и неизвестно, какие средства ему через месяц выделят… Подумав еще немного, несколько уравнял столбики, золотые из меньшего вернул в кошелек и снова спрятал на груди, больший пододвинул к Кириле-Каролю:

– А эти деньги, братец, немедленно отвезешь в Стокгольм и отдашь… сам понимаешь кому.

– А-а-а, вон оно что!..

– А ты думал, с чего это я к тебе посреди ночи ворвался?

– Ну, это понятно, что недаром… Только все равно пара дней здесь ничего не изменят.

– Изменят, Каролик, еще и как изменят! Ведь недели через три тебе нужно вернуться назад.

– Зачем так спешить?!

– Ведь потом я уеду далеко-далеко…

– Куда это?

– Не могу сказать, но очень далеко отсюда. Тогда и встретимся снова, и я дам тебе еще денег… для известных тебе в Стокгольме лиц. Там же будешь ожидать моего возвращения. Я сообщу, когда настанет время вернуться сюда, в Париж.

– А я?

– Что – ты?

– Разве я с вами не поеду?

– Нет.

– Но ведь!..

– Не могу взять тебя с собой, Каролик!

– Почему?

– Не спрашивай лучше, поскольку это великая тайна.

– Королевская служба, понимаю… – грустно вздохнул Кирило-Кароль.

– Что ж поделаешь, братец!

Григорий посидел у прислужника еще немного и уехал: запорожец должен был собираться в дальнюю дорогу. Зато с души гетманыча словно каменная глыба свалилась. Он даже начал сочинять нечто на манер мадригала^[11], посвященного этому загадочному городу: «Париж среди зимы и юны парижанки…» – но стихи выходили несерьезными сверх всякой разумной меры. Пришлось придержать слова, по крайней мере, до утра. А так – ничего себе идея, красивая! Сгодится хотя бы потому, что послезавтра… то есть, учитывая, что через несколько часов начнет светать, – уже завтра он приглашен в салон маркиза Нормана де Турнема. Надо же будет сделать запись в альбом юной мадемуазель Жанны-Антуанетты Пуассон!..

Целый день и всю следующую ночь Григорий спокойно проспал в своем номере «Отеля де Пост». Зато на следующий день успел абсолютно все – даже элегантный стих о волшебном Париже сочинил. Прием удался на славу: храбрый «капитан Густав Бартель» находился в центре внимания небольшого общества, мадемуазель Жанна-Антуанетта очень мило и выразительно пела под собственный аккомпанемент на лютне, декламировала стихи (в том числе сочиненный в ее честь «шведским гвардейцем»), а в конце продемонстрировала коллекцию пейзажиков. Учитывая, что их написала девятилетняя девочка, рисунки были совсем неплохи.

На прощание мадемуазель с воистину королевским величием поднесла Григорию темно-красную, почти черную оранжерейную розу и молвила:

– Это, дорогой капитан, вам на память о нашей встрече. Не забывайте маленькую Жанну-Антуанетту Пуассон! Не исключено, что когда-нибудь мы снова встретимся, хотя Париж – город большой.

– Обещаю не забывать вас, мадемуазель. Также клянусь сохранить эту замечательную розу… хотя ваше обаяние все равно сильнее! – церемонно поклонился в ответ гетманыч.

Когда он вышел на улицу, то спрятал розу под плащ: до «Отеля де Пост» было далековато, а так как большую часть полученных авансом средств он отослал семье, теперь придется всячески экономить… похоже, даже как-то без коня обойтись! Поэтому во время прогулки по улицам нежная роза может пострадать от парижского мороза.

Ну, месяц как-нибудь пройдет, а дальше – на восток, на восток!..

Что же касается розы и чудаковатой девочки, которая уже воображает себя королевой… неизвестно, как оно сложится.

Григорий пока что понимал только одно: все возможно в этом непостижимо-загадочном городе – Париже…

Все возможно.