Таежный гамбит - Юрий Достовалов

В заброшенной грязной фанзе верстах в пяти от Харбина сидели трое. Двое в казачьи чекменях^[21] крошили в котелок черную, залежавшуюся солонину, третий, в гимнастерке с полковничьими погонами, курил, полуразвалившись на широком кане.

— Объегорил нас генерал, — рассуждал полковник. — Я так понимаю, что в его доме на Пристани золота и впрямь нет. Не такой он простак, чтобы золото без охраны держать.

— А где тогда? — поднял голову от котелка один из казаков и пристально посмотрел на говорившего.

— А на что ему полусотня забайкальцев, по-твоему? Хороводы, что ли, водить? Там и золото — в лавке его в Харбине. Иного не представляю.

— Ну, тогда нам вообще не видать этого золота… Пятьдесят казаков — да это, почитай, целый полк пехоты!

— Чертовски обидно! — полковник в злобно бессилии саданул кулаком по кану, поморщился, потряс рукой. — Второй год я за этим золотом гоняюсь!.. Ладно, хватит болтать без толку. Устал я что-то очень. Вы поешьте без меня, я, пожалуй, вздремну немного.

На самом деле Суглобов не спал. Перед ним вновь и вновь проносились события последних лет его мятежной жизни. Он любил вспоминать об этом, потому что любил вольницу, любил деньги, любил себя самого.

Дезертировав с фронта после выстрела в Мизинова, Суглобов прямиком направился в Сибирь, в родной Кузбасс. Затеряться там было проще, время переждать безопаснее. А что грядут свободные и веселые времена — в этом Суглобов не сомневался ни минуты.

В уездном городе Мариинске, где окопался Суглобов, весной восемнадцатого восстали пленные чехословаки. К концу июня весь Кузбасс оказался в их руках. Крестьяне поначалу сочувствовали белочехам, к свержению Советов отнеслись равнодушно. Они и не диво: за недолгие полгода Советы эти не сделали ровнешенько ничего для сносной крестьянской жизни. В отдельных уездах крестьяне даже помогали белочехам вылавливать скрывавшихся комиссаров и командиров.

Но к осени Директория начала активную мобилизацию крестьян в Белую армию. Помогали в мобилизации и чехи. Крестьяне зароптали, а особенно заартачились по поводу уплаты налогов: никаких податей никто платить не хотел ни под каким видом.

И осенью в Мариинском уезде появился один из первых в Сибири партизанских отрядов под командованием крестьянина Лубкова. Партизаны ударили по эшелону белочехов, охранявших станцию Мариинск, и отошли к станции Антобасовка. Перебиваясь награбленным, они затаились до весны следующего года, когда стали пускать под откос колчаковские эшелоны. Наиболее активно действовали отряды анархистов Новоселова и Глотова. К лету девятнадцатого почти весь Кузнецкий уезд был наполнен колчаковскими отрядами, боровшимися против анархистов.

Суглобов тонко уловил веяние момента, явился к Глотову и предложил свои услуги в качестве военного специалиста. Глотов, бывший актер какой-то бродячей труппы, с тонкими, невероятно женственными руками, с первого раза не понравился Суглобову. От его излишней аффектации и театральных поз и жестов несло мелочностью и пошлостью. Перед повстанцами Глотов любил погарцевать на тонконогом скакуне, в седле старался держаться молодцевато, но получалось плохо, картинно и жеманно. Он произносил пылкие речи, выхватив шашку и размахивая ею, что вызывало у Суглобова желание пустить над его головой пулеметную очередь и посмотреть, куда денется все позерство Глотова.

Одним словом, мнение об «атамане» у Суглобова сложилось самое отвратительное. Тем не менее деваться было некуда, и он согласился стать у повстанцев начальником артиллерии и контрразведки. Артиллерии, впрочем, поначалу было три орудия, а в контрразведке служил только Суглобов и его помощник-писарь.

Ревкомовцы края задумали было провести большевизацию глотовского отряда и прислали к партизану двенадцать коммунистов во главе с «товарищем Анатолием». По совету Суглобова Глотов не стал даже разговаривать с коммунистами, а просто выгнал их вон. Они, однако, сумели переманить на свою сторону многих партизан.