Басилевс - Виталий Гладкий

Кличка была удачной – пес и впрямь смахивал на матерого волка: темно-серая густая шерсть, мощные лапы, массивные челюсти с огромными белыми клыками, острые уши торчком и горящие злобой глаза, следившие за каждым движением гостя.

– Ты и здесь верен себе, Макробий, – раздраженно проворчал Авл Порций. – Другие заводят для развлечения рабынь, а ты приобрел пса. Не так накладно – одевать и дарить дорогие украшения не нужно, а кормить можно объедками и костями.

– Он мне обошелся недешево, – ласково погладил тихо урчащего Луперка ростовщик. – Зато я могу быть уверен, что этот пес меня не обманет и не предаст.

– Вольному воля… – не стал возражать гость. – Я к тебе по важному делу, Макробий.

– А когда ты приходил ко мне просто так, чтобы проведать всеми забытого, больного старика? – ехидно осведомился ростовщик.

– Ты еще меня переживешь. Волнения и заботы, выпавшие на мою долю здесь, в Понте, видят боги, уже изрядно укоротили мой век.

– Зато тебе за твои великие заслуги еще при жизни отольют из бронзы памятник и поставят его на Форуме[128], – снова съехидничал Макробий.

– Эти слова доказывают, что болезнь не притупила твой острый ум, мой дорогой. А он-то как раз мне сейчас и нужен.

– Ты опять что-то затеваешь? – встревожился ростовщик. – Оставь меня, наконец, в покое! Мало ли я передрожал совсем недавно.

– Надо же как-то возместить твои расходы на лекарства, – растянул губы в улыбке Авл Порций.

– Бессмертные боги! – поднял глаза к потолку Макробий. – Будь проклят тот день, когда я ступил на корабль, чтобы плыть в эту дыру! Стоило ли мне претерпеть столько бед и невзгод, чтобы встретить тебя здесь, Авл? Вижу, вижу, как моя неприкаянная тень блуждает в царстве Плутона, несчастная и отверженная всеми… – горестно вздохнул он и украдкой посмотрел на ухмыляющегося гостя. – Так что тебе снова пришло в голову?

– Волчонок показывает зубы…

– Ты с ума сошел! – вскричал в ужасе ростовщик; пес вскочил и зарычал. – Фу, Луперк! Нет, мне и впрямь не миновать виселицы.

– Он дерзок и упрям. Царице Лаодике с ним никакого сладу нет.

– А нам что за дело? Это ее личное горе.

– Не скажи, Макробий… Юный Митридат ненавидит римлян. И даже не скрывает этого. Он чересчур умен. А это очень опасно. Трон Понтийского государства ждет его, и не за горами то время, когда он наденет китару и накинет на плечи палудамент[129]. И как ты думаешь, против кого тогда царь Митридат повернет копья своих гоплитов? Долго гадать тут не приходится.

– Я не думаю, что будет именно так, но случись это, тогда и…

– Тогда будет поздно, – бесцеремонно перебил ростовщика Авл Порций.

– Я стар и немощен, – жалобно простонал Макробий, плотнее укутываясь в пенулу. – Много ли проку от меня?

– Мне нужны твои люди, – сказал римский агент и добавил: – Уезжая, Скавр настоятельно просил меня присмотреть за юным Митридатом.

– Просил присмотреть… – повторил Макробий – он наконец понял, откуда ветер дует.

– По моему глубокому убеждению, царица Лаодика отнюдь не против восседать на троне до тех пор, пока ей не вложат в уста навлон[130].

– Все в этом мире перевернуто с ног на голову, – с осуждением сказал ростовщик; на его лице появилась гримаса отвращения. – Даже звери дикие не способны на то, что свершает высшее творение божественных дланей. Надеюсь, она не заявила тебе об этом прямо?

– Лаодика ненавидит юного Митридата. Уж очень он похож на отца. Я знаю – она спит и видит на троне второго сына, Хреста. Конечно, после своей кончины.

– Вот и верь после этого в женскую благодарность. Митридат Евергет, можно сказать, облагодетельствовал ее, взяв в жены. В приданое она получила благословение Сената, мало чего стоившее, да пеплум[131]и паллий[132]с чужих милостей. И ларец с неоплаченными долговыми расписками ее отца. Царица Понта – мало ли? Ладно про мужа – пусть его… Но сын?! Родная кровь. Нет, я отказываюсь понимать подобное.

– С чего это ты расчувствовался, Макробий? – насмешливо поинтересовался Авл Порций.

– Если я скажу, что ничто человеческое мне не чуждо, ты все равно не поверишь, – резко ответил ростовщик. – Но, клянусь Юпитером, в этом грязном деле принимать участия не буду. Ни за какие деньги. Я умываю руки, – Макробий встал. – Людей ты получишь. Можешь ими распоряжаться по своему усмотрению. Но не от моего имени. Я отбываю из Синопы.

– Когда? – Авл Порций был поражен неожиданной строптивостью обычно падкого на деньги ростовщика.

– Видно будет… – уклонился от прямого ответа Макробий. – Я болен и хочу поехать на воды. Мечтаю снова ощутить благостное тепло целебных римских терм. Прощай, Авл Порций. И мой тебе совет – не промахнись. И еще раз поклонись Консу. Не лишнее. Трудно сказать, чего можно ждать от этой, с позволения сказать, женщины…

Авл Порций долго не мог прийти в себя от изумления: Макробий, расчетливый, прижимистый и жадный, как редко кто другой, на этот раз не захотел взять золото, само плывущее ему в руки! «По-моему, он и впрямь серьезно болен, – размышлял Авл Порций по дороге к своему дому. – Я бы не сказал, что он так уж испугался. Да и не впервой… Нет, он явно не в себе. Что делает с человеком болезнь…»

А Макробий, которого всю ночь трепал жесточайший приступ лихорадки, думал в редкие моменты просветления: «Нужно предупредить юного Митридата. Пусть поостережется. Конечно, не называя имен… Предупредить? Нет, это невозможно! Но мне нравится этот мальчик… Что делать?! Бежать! Куда глаза глядят, но только не мешкая…»